Крепость
Шрифт:
В темноте слышу, как кто-то орет:
– Заткни там пасть! Парень, никакого шума!
Затем голос командира:
– Я требую точных докладов! Проклятье, когда я получу точные доклады?
С кормы доносятся голоса из полумрака:
– Поступление воды в дизельный отсек!
– Поступление воды в машинный отсек!
Слышу шипение сжатого воздуха, устремляющегося в цистерны. На какой-то момент оно заглушает панические возгласы.
Командир кричит:
– Продувка! Инженер, когда Вы будете продувать?
Становится светло:
Инженер-механик сообщает:
– Приказал закрыть клапаны вентиляции, господин обер-лейтенант, и уже подаем сжатый воздух. Все клапаны вентиляции закрыты!
Кто-то шепчет:
– Ах, моя милая...
Теперь вахтенный инженер-механик приказывает:
– Оба мотора полный вперед – оба руля глубины круто вверх! Главную помпу включить!
Смотрю, как вахтенные на рулях глубины нажимают на свои кнопки, затем перевожу взгляд на манометр глубины: стрелка продолжает быстро двигаться по цифрам, вместо того чтобы замедлиться и остановиться.
Централмаат сообщает:
– Главная помпа неисправна!
И с кормы приходит доклад:
– Оба мотора не выходят на полное число оборотов!
Стрелка манометра глубины все еще не останавливается. Так мы скоро свалимся на грунт.
Вахтенный инженер приказывает:
– Принять 300 литров в кормовую цистерну! Давай! Давай!
С носа и кормы поступают новые доклады – едва различаемые и непонятные.
Наконец лодка стоит на ровном киле. Но постепенно, кажется, смещается на корму.
Вахтенный центрального поста шепчет:
– Более чисто выровняться не получится...
Аварийное освещение гаснет, затем вспыхивает вновь. Полутени скользят из темноты наружу и снова внутрь. Проклятье! Был бы здесь хотя бы приличный свет! Но, по крайней мере, мы более не опускаемся.
Два взрыва раздаются в непосредственной близости.
Спины обоих рулевых остаются неподвижными как скала. Хорошие парни! Они не поворачивают головы, они видят только свои манометры и измерительные инструменты. И это правильно.
Командир беспокойно блуждает взглядом по лицам и приборам и при этом у него такое лицо, будто бы он то и дело кусает лимон. Вид этого нервного, издерганного лица совсем не внушает оптимизма. Также не нравятся мне и беспокойные движения его рук.
Хотел бы я, чтобы Старик был сейчас на борту и смог принять команду. Думать надо серыми клетками мозга противника! Продумывать сложные ходы и комбинации за противника, а затем делать совершенно простые, четкие действия, как всегда и поступал Старик: Двигаться прямо, когда противник рассчитывает на обход, и идти в обход, когда противник о таком и не помышляет, вот его метод!
А этот командир здесь? К чему такой командир может побудить? Он даже не может скрыть от команды то, что отображает его нервный срыв.
Теперь у нас есть хороший повод повернуть назад. Но снова вернуться – так не пойдет.
А вот теперь мы встретились теперь еще и с этим: Гидролокатор! Громко и отчетливо, как
Почему молчит акустик? Думаю дело в том, что он больше не справляется – стуки и грохот поступают со всех сторон. С помощью Metox? Чепуха – мы идем в подводном положении!
Опять новые взрывы. Легкий калибр. А командир? Не понимаю: он не реагирует.
Мы имеем слишком большой перевес! Эта попытка к бегству была обречена на неудачу с самого начала. И Старик знал это, он должен был это знать. Я тоже это знал: Это не могло хорошо пройти! No escape . Гип-гип ура и жирная добыча! Только на этот раз для другой фирмы. Томми разберутся с нами. Совершенно ясно! Это ясно как апельсин. « ... апельсин» – изречение из той чепухи, которую мы пели как и все дети: «Мы делили апельсин, Много нас, а он один..» – «Эни, бэни, рики, таки,/ Буль, буль, буль, кораки, шмаки. / Эус, бэус, краснадэус – батц!»
Никакого выбора! У Старика просто не было никакого выбора: имелась лишь эта одна-единственная лодка.
Новые взрывы: Уже более чем достаточно – эти парни там, наверху, отпускают нам бомб сверх меры.
Вглядываюсь так пристально командиру в лицо, будто только так и могу вывести его из ступора. С двух сторон его открытого буквой «О» рта видны глубоко врезанные складки. Боковой свет делает их еще острее.
Оберштурман нашел себе занятие. Как и на U-96 он держит секундомер в левой руке, а правой записывает точное время бомбометания – очень аккуратный человек. В паузах между сбросом бомб он смотрит на свой секундомер – левое предплечье согнуто. При этом словно сверяясь, то и дело посматривает на нас. Это выглядит так, как будто он хочет, стоя с часами в руке, отмерить нам время подъема, только не знает точно, сколько его потребуется...
Рефлекторно улыбаюсь оберштурману. Это заметно раздражает его: Он совсем не понимает, что значит моя ухмылка. Опускает взгляд и снова смотрит на секундомер.
– Взять бы реванш, да засандалить этим собакам торпеду! Контратаковать! Влепить бы по самые помидоры! Прямым попаданием в машинную установку, так что от этих свиней больше ничего не останется: несколько спасжилетов, куски плотика и деревянный мусор, и даже шкурки мясной не найдут. Да вот эти стервятники с неба не оставляют нам никаких шансов. Они-то и держат нас на глубине. Создают преимущество для себя. И эти падлы знают свое дело!
Оберштурман бросает вопросительный взгляд на командира. Также раздражает его и то, что мы ждем, словно приговоренные, следующего взрыва. Но вот командир делает движение: Поворачивает голову вперед – в направление гидроакустической рубки. Голос его звучит невыразительно, когда он, наконец, спрашивает:
– Нет новых пеленгов?
Акустик отвечает не сразу. Затем глухим голосом говорит:
– Контакт. Пеленг 40 градусов – становится слабее.
Командир едва заметно подергивает плечами. Вместе с этим чувствую нервное облегчение и делаю глубокий вдох.