Крепость
Шрифт:
– Здесь берите – живей, живей!
Говорю себе: Там, наверное, схватили какого-то француза, который нарушил комендантский час. Патрульные стреляют чертовски быстро. Спешно натягиваю шинель, туфли и выхожу. У Старика горит свет. Дверь открыта. Кажется он внизу, у ворот. Там беспорядочно рыскают лучи карманных фонариков. И вот я слышу глубокий, взволнованный голос Старика:
– Оберштабсарца сюда. Немедленно! Шевелитесь! Он уже идет?
Вижу группу темных теней в полумраке, которые между собой тащат тело.
– Я сейчас подойду! – слышу голос Старика. Теперь он видит меня:
– Проклятая неприятность:
Я ничего не понимаю.
– Альвенслебен схлопотал пулю! Похоже, однако, что ему страшно повезло. Завтра он должен был выходить... Только предварительно должен был со мной встретиться.
В луче света, падающего из двери Старика, различаю бооцмаата охраны и узнаю, что Альвенслебен был подстрелен нашим часовым у ворот.
– Часовой крикнул ему «Пароль!», и когда ответа не последовало – выстрелил.
– Однако была целая перестрелка?
– Так точно! Господин обер-лейтенант тоже стрелял!
– А что будет теперь с лодкой Альвенслебена? – интересуюсь у Старика за завтраком.
– Мы приведем его в чувство. Раньше это был бы прекрасный отпуск с выездом на родину. Теперь ему предстоит идти в поход.
– Так он все же пойдет? А не следует ли доложить по команде о происшедшем и тому подобное?
– Собственно говоря – следует.
Искренне радуюсь тому, что фраза “собственно говоря”, получает наконец-то хоть какое-то ограничение. Старик смолкает. С этим «собственно говоря – следует», выполнена первая часть ритуала. Альвенслебену чертовски повезло, как сказал оберштабсарц: лишь касательное ранение, царапина – «чистое ранение мышцы, и не слишком сильное!» Вопреки моему дефициту сна я все же могу смотреть на сложившуюся сегодня ситуацию трезвым взглядом. Могу даже удивляться тому, как быстро привык к слову «отрезаны». Вероятно, оно не звучит в моих ушах слишком угрожающе. Я предпочитаю слово «окружены». Мы окружены врагом. Но слово «окружены» звучит как-то странно: Я окружен, ты окружен, он, она, оно окружено... Совершенно не хочу знать, сколько тысяч человек окружены здесь в Бресте. Но то, что, хватит всего несколько групп Maquis, чтобы поставить нас в крайне тяжелое положение – это, пожалуй, чистой воды безумие! Часовой, подстреливший Альвенслебена, прибыл к Старику. Я вижу его, бледного от охватившего его страха, идущего на негнущихся ногах по коридору.
– Его сейчас пронесет от страха! – говорю Старику, пока моряк ждет при адъютанте.
Парня зовут Гюнтер. Старик краток:
– Вы действовали правильно, Гюнтер. Все в порядке.
Только эти несколько слов – и у парня, стоящего вытянувшись в струнку, но со всеми признаками растерянности в проеме двери, кадык поднимается и опускается несколько раз, сглатывая слюну волнения, а затем он с заметным трудом открывает рот, как будто хочет сказать что-то, но Старик поднимает руку и спокойно говорит:
– Все хорошо, Гюнтер. Вы можете идти.
Гюнтер все еще, кажется, не может этого понять. Затем до него медленно доходит, что ему не угрожает никакое наказание, и я присутствую при превращении человека прижатого грузом вины к грунту, в человека, сияющего от проявленной к нему справедливости. Когда дверь снова закрывается, Старик говорит:
– Альвенслебен был, само собой, вдрызг пьян. Но реагировал достаточно быстро. Повезло, что он не подстрелил часового. Дружище Альвенслебен
Два матроса убирают посуду в столовой. Узнаю: сиськатая посудомойщица Тереза не явилась на службу.
– Получает свои заказы, – объясняет Старик.
Я не понимаю.
– В отрядах Сопротивления, конечно! – поясняет мне Старик.
– Неужели она там тоже служит?
– Да больше придуряется, – бросает доктор.
Наконец-то до меня дошло: У Терезы – не все дома?
– Тьфу, ты черт! Господа, пора обедать! – кричит весело Старик и смотрит с усмешкой. – Времена станут еще труднее, – добавляет он радостно и слегка покашливает «кхе-кхе-кхе».
Зампотылу пристально всматривается в плавающие в бульоне куски картофеля. Несколько молодых офицеров издают булькающие звуки: давно уже не слышали ничего смешного. Никто не знает, что это внезапно нашло на Старика.
– Никогда не подумал бы, что такая дама ни мне, ни тебе, ни всему нашему шарму не поддастся, – обращается теперь Старик к зампотылу. Не краснея, тот направляет взгляд снизу вверх от своей тарелки и кривая гримаса искажает его рот улыбкой Щелкунчика.
– А как дела с ее заменой? – допытывается Старик. – Я имею в виду по женской линии.
– Почти безнадежно, господин капитан!
– В штольнях за лодочным Бункером довольно часто проходят чистые оргии. Разгульные пьянки со связистками из вспомогательной службы и медсестрами, – сообщает доктор.
– Болтовня! – Старик бросает резко. – Я лично сам все осмотрел позавчера...
– Днем, – ворчит оберштабсарц.
Старик вопросительно поднимает правую бровь, но позволяет оберштабсарцу закончить свое брюзжание. После всего, что я знаю, дела с каждым днем все хуже идут в штольнях, в которых отсиживаются солдаты: Пьянки и настоящие оргии с насилием каждую ночь. Кажется, в штольнях нет функционирующих уборных, а лишь зловонные параши, которые опорожняются где-нибудь перед входами. Даже в светлую первую половину дня на дорожке, проходящей между задней стеной Бункера и штольнями можно видеть группы пьяных в стельку вояк, среди них унтер-офицеров и фельдфебелей.
– Вчера, год назад, 24 июля 1943 года, был массированный авианалет на Гамбург, – произношу вполголоса.
Мы опять сидим в павильоне Старика.
– Когда я весь в грязи снова пришел после него в этот город счастья, то увидел лишь пирамиды, составленных по шесть карабинов...
– А зачем ты мне рассказываешь это? – безучастно интересуется Старик.
– Чтоб улучшить настроение. И чтобы ты лучше увидел различия. Вопреки всему, все, что здесь есть у нас – прекрасно: приличное пиво, хороший коньяк, чистое жилье – этакая ухоженная жилая атмосфера.
Старик не поддается. Он лишь произносит:
– Кстати, Брест упоминался в сообщении ОКВ .
– В связи с чем?
– К западу от Бреста получил повреждения вражеский эсминец.
– Поврежден эсминец – и об этом они трубят на весь мир?
– В районе Caen все еще идут бои. Об этом тоже сообщили. Судя по всему, речь идет о крупной наступательной операции.
– Кто же умудрился подбить эсминец?
– Черт его знает! Во всяком случае, из сообщения этого узнать не удалось. Они не сказали, кто подбил его.