Крепость
Шрифт:
Словно наяву вижу, как мы с ним гуляем по Гамбургу, в коротких штанишках, нагрудниках и тарелкой для сбора мелочи – грубые сапоги на ногах, большая, не по размеру форменная куртка поверх голубой блузы, криво висящая от тяжелого штыка портупея, серый чехол противогаза на серой же ленте, кожаные перчатки и развевающиеся завязки кепки…. Еще та была парочка!
– Хочешь узнать все досконально? – интересуется Старик, когда после обеда сажусь рядом с ним в клубе.
Услышав эти слова, оберштабсдоктор поворачивает свое кресло за соседним столиком и гремит: «Может, и я услышу
Судя по его виду, оберштабсдоктору эти слова совсем не по душе. Он таращится на Старика, словно на приведение. Мысленно считаю как в боксе: «восемь – девять – ДАВАЙ!»
Тот, кто невольно стал бы свидетелем нашей болтовни, подумал бы, что нам просто нечем занять время.
И тут, боковым зрением замечаю слева от нас фигуру зампотылу. Старик, должно быть, заметил его еще раньше, потому что резко меняет тему разговора и уже официальным тоном заявляет Доктору: «У нас есть еще одеяла в Логонне. Насколько я понимаю, они могут вам пригодиться…».
Интересно, думаю про себя, в отличие от Доктора, Старик говорит открыто. Когда зампотылу подходит ближе, Старик меняет тему. Судя по всему, Доктор и Старый Штайнке, единственные, с кем Старик чувствует себя уютно.
– Как насчет кружечки пива? – заботливо интересуется Старик у зампотылу.
К счастью у того нет времени. Ему нужна всего лишь подпись Старика и получив ее он тут же испаряется. Старику это нравится.
Опустошив бутылку пива, Старик с обычными церемониями набивает свою трубку. Кажется, прошла целая вечность, пока он разжег ее.
– Единственная дилемма – как увязать все известное вместе, – наконец произносит Старик глухо, вполголоса. Затем, выпустив клуб дыма, закашливается и чтобы выиграть время, опять занимается своей трубкой. Я же вопрошаю: «Мы не очень разбрасываемся по мелочам?» – «Можно ли считать это действительно достойным внимания, я имею в виду – рвануть отсюда в Пинанг ?» – интересуется Доктор. «Это вовсе не мелочи!» – бурчит Старик. «Что ты имеешь в виду?» – обращаюсь к Старику.
– Где найдем трофеи – они наши! К атлантическим конвоям нам не подступиться.
Мне остается лишь удивляться такому признанию Старика. Быстро, уголком глаза, смотрю на Доктора, на выражение его лица. А тот, судя по его виду, витает мыслями черт-те где.
– С той беспомощностью противника, что была в начале войны, кажется уже покончено, – произносит Старик, – Они полностью изменили свою тактику. Она стала более отточенной и вариативной. Так что теперь мы там, куда нас загнали.
Внезапно он откидывает назад голову, словно обжегшись о трубку:
– Ну, доктор, теперь вы знаете все! – он рявкает так, что оберштабсдоктор вздрагивает.
Испуганно посмотрев на Старика, хочет что-то сказать, выпрямляется, набирает воздух и бормочет: «Понятно!» и еще сильнее
– Да ладно вам, говорит Старик, – но когда ваши пациенты орут на вас, вам не надо сдерживаться!
Однако оберштабсдоктор держит себя в руках и изобразив перед Стариком элегантный поклон, произносит: «See you later, sir! »
– Вот поросенок! – усмехается Старик и шумно, театрально, вздыхает, – Да были времена! Как говаривали древние: «Tempora mutantur ». Чтобы какая-либо подлодка вернулась из похода без победного вымпела – это было немыслимо! Мы были опьянены успехами начала войны. Когда затонул авианосец «Courageous» – 17 сентября 1939 – казалось, что так всегда будет. Это был жирный кусок на нашей тарелке: 22500 тонн!
Я бы не удивился, если бы Старик начал сейчас облизываться, так упоенно он говорил о том успехе.
Как можно циничнее говорю: «Но тогда, как сказал Доктор, наши флотилии стояли до самого Пинанга» – «Что ты хочешь этим сказать?» – «То, что сегодня мы выплываем из этих побед. Мы надорвали животики от этой работы!»
Вместо того чтобы спорить со мной, Старик выпрямляется в кресле и обводит взглядом зал, словно ища кого-то:
– Я бы на твоем месте был бы более осторожен. Вокруг вьется такое отребье, за которое я бы не дал и гроша ломаного!
Черные станины портовых кранов стоят наполовину скрытые в туманной вате, напоминая изящные игрушки, укрытые от поломки. Над городом четко видны аэростаты воздушного заграждения.
Подойдя к порту ближе, буквально окунаюсь в движение тумана. Плотная масса наплывает, образуя серо-белые полотнища. Светло-белое пятно в двух шагах становится отчетливо белым. Никаких сомнений: это пятно – солнце! Изящные изгибы тумана и светлое солнечное пятно: впечатление, как от японского рисунка тушью. Туман становится реже. Полотнища превращаются в вуаль, колышущуюся над портовым бассейном. Немного погодя и вуаль тончает, рвется, тает, и взгляд прорывается сквозь нее. Становится виден пирс с небольшим маяком и зенитной установкой перед ним. Видны теперь и зенитки наверху куба Ангара.
Все покрывает странный свет. Солнце светит сквозь тонкую газовую вуаль и вид его бледен и тускл.
Зенитчикам, наверное, нравится, когда все в тумане: для них время отдыха. Но вот туман рассеивается и сходит на нет.
И тут же вопят сирены воздушной тревоги. Эти накатывающиеся волны гудков и воя охватывают меня. НИКАК не привыкну к их жуткому вою! Две сирены находятся где-то поблизости. Дерьмо! Дерьмо!
Как везет этим томми! Занавес поднимается, и представление начинается: резко и сразу.
Словно дробь из гигантского барабана и литавр гремит, бьет, хлещет, ревет, лает со всех сторон. И сквозь эту какофонию звуков прорывается ровное звучание: швейные машинки без глушителя.
Лоскуты крыш отражают барабанную дробь. Языки пламени вырываются из стволов зениток. Лайтнинги стреляют трассирующими снарядами. Расчеты поджарятся у своих легких зенитных установок как поросята! Они беззащитно суетятся у своих зениток на крышах. Но отбиваются как черти: трещащие молотки так и летят из легких жерл….