Крепость

Буххайм Лотар-Гюнтер

Мои чувства, обогретые благожелательной и довольно терпеливой судьбой, усиливаются с каждым днем. Никогда прежде я еще не стоял в таком опаловом свете, плечи расправлены, а легкие, словно кузнечные мехи, качают чудный воздух. Буквально впитываю в себя все, на что бросаю взгляд. Этот раз может оказаться для меня последним. Возможно, никогда больше не увижу эти прибрежные скалы Goulet и не вернусь к этим земельно-серым домикам La Trinit;.

Надо пережить эту войну: в Фельдафинге не найти ни такого света, ни такой яркости которые освещают все вокруг сверху

донизу, и такой атмосферы, которая здесь прозрачна словно газ и переливается разными цветами.

Незадолго перед обедом, доктор вручает мне тюбик размером с палец, с наконечником, и говорит: «Это от триппера!»

Тюбик, не больше сустава пальца, содержит желтую мазь. Доктор поясняет, что наконечник надо ввести наполовину в мочеиспускательный канал. «Запечатанный конец наконечника надо сначала откусить. Применять в любое время!»

На его лице при этих словах мелькает сардоническая улыбка.

Теперь еще и эта противная мазь включена в солдатский набор! Раньше все было по-другому. Тогда, после посещения борделя, было необходимо обязательно посетить «санитарный отдел». Мне навсегда врезались в память не только сцены, что там происходило, но и сопутствующие им диалоги.

– Тот, кто предъявит мне полный гондон, тот и получит назад свою солдатскую книжку, понятно? – орет на какого-то матроса-ефрейтора унтер-офицер медицинской службы.

– У меня не стоял, господин унтер-офицер медицинской службы!

– Расскажи это своей бабушке!

– Да я точно говорю!

– Перепил, что-ли? Заплатил и не кончил? Такое случается только с полными идиотами!

– Так отдайте мне мою солдатскую книжку, господин унтер-офицер медицинской службы!

– Не смеши! Сейчас же наполни презерватив, как положено! Предписание есть предписание! Так что снимай ремень и вперед! Только так и не иначе! Со смеху помрешь с тобой!

За обедом Старик объявляет, что вечером откроется новый кегельбан. Некоторые чуть не поперхнулись от такой новости.

– Полагаю, что такое важное событие должно было быть встречено с более радостным настроением, – произносит Старик в полголоса, но отчетливо в наступившей тишине. затем он встряхивает головой, словно в недоумении и бормочет, но так, что всем слышен его голос: «Развлекайтесь!»

Зампотылу слегка улыбается. Косо поглядываю на Старика: рот сжат, хотя тоже хочется ухмыльнуться, даже радостно захохотать, поскольку ему удалось внести путаницу и смутить всех.

Всматриваюсь в окружающих меня людей. Замечаю несколько человек готовых даже за едой отпускать неуместные шутки. Я озадачен: что творится у них в головах? Этот вопрос буквально терзает меня.

Врач флотилии докладывает о жертвах драки с матросами с миноносца. У одного он подозревает пролом черепа. Наш дантист недоуменно смотрит на врача во время всего доклада.

Догадываюсь, о чем он думает: врач флотилии совсем, наверное, спятил, если допустил такой промах, что пациенты его лазарета ушли в самоволку, напились и подрались. Спасает врача от трибунала только то, что катафалк стоит пустой. Это мне и втолковывал дантист

при нашей последней встрече.

То, как сидит и улыбается дантист, есть самая настоящая провокация. По счастью, он еще не распустил свой язык. Хоть бы так и продолжалось.

Но с чего это я вдруг забеспокоился о дантисте? Надо о себе побеспокоиться. С Берлина, даже с Ла Боле, меня не покидает холодящее затылок чувство тревоги, что мне наступают на пятки. Но кто ОНИ? Постоянно нахожусь настороже, тревожусь, наблюдаю и прислушиваюсь, ловя, словно антеннами, любой шорох. Повсюду ощущаю невидимые силки и капканы.

В глазах дантиста что-то мелькает. Словно искорки озаряют его лицо. Может у него, под конец, «крыша поехала»?

Все это ужасно неприятно: тот, кто здесь и сейчас нормально рассуждает, того и НАДО считать безумным.

Украдкой наблюдаю за нашим капитан-лейтенантом, нашим Стариком. Он являет собой исключение из правил: среди всех этих рож и показухи, он сидит строго и прямо – человек, которому его форма ранее была скорее в тягость, чем желанна.

В самый разгар обеда вдруг завыла сирена воздушной тревоги. В тот же миг снаружи доносятся громыхания, нарастающие с каждым мгновением. Грохот звучит громче обычного: ветер дует с моря.

Точно кладут, проклятые союзнички! Стекла дребезжат: так это еще не бомбы! Это огонь тяжелых зениток. Звук такой, как залпы праздничных салютов на Хемницком велодроме. Мощные звуки пиротехники: Содом и Гоморра! Лучшее приходит под конец: тяжелые удары канонады – волны упругого воздуха просто бьют по телу. В то время мы должны были платить за удовольствие ощутить такие удары, тяжелым трудом заработанные гроши. Сегодня все не так: салют нам устраивают иностранцы, а бонусом всем нам являются бриллианты фейерверка в светлый день.

– Да они так весь город разнесут в щепки!

– В самое яблочко, доктор! Хорошо сказано. Для моряка довольно умное наблюдение!

– Да уж. Сказанул, так сказанул.

– А я бы так не сказал…

– Дурацкое замечание!

Старик сидит неподвижно с каменным лицом.

После обеда ко мне подходит капитан-лейтенант Старый Штайнке. «Как это было в Нормандии?» – интересуется он.

На лице у меня, наверное, появилось неподдельное удивление. Старый Штайнке первый, кто после Старика интересуется этим у меня. «Мы узнали, что значит превосходство в воздухе. Когда в небе столько самолетов, что на земле даже мышь пробежать не может, то тут и говорить не о чем. Хотя все выглядит довольно мрачно».

При этих словах капитан-лейтенант отводит меня в сторону стоящего неподалеку клуба, хотя у меня нет никакого желания идти туда.

Усевшись, старина Штайнке говорит: «Старые лозунги и ужимки утратили свою силу. Сейчас все вертится вокруг свинца, меди, никеля – вокруг промышленного потенциала».

Удивленно молчу: это довольно смелые и рискованные слова. Но должен ли я из-за этого пересматривать свое отношение к магазину флотилии? Судя по всему, Старина Штайнке не вписывается в схему самоуспокоения и ликования.