Крепость Луны
Шрифт:
— Как где? — удивлённо переспросила Маша, тряхнув головой. — Разумеется, возле нашей деревни!
Я не смел сделать лишнего шага.
— Это очень хорошо, просто замечательно, я столько лет мечтал оказаться возле вашей деревни. Только скажите, сударыня, как зовётся ваша деревня?
— Савкина.
Я оцепенел от неожиданности, но потом повернулся кругом и свободным ото сна взором окинул местность. Я не мог с уверенностью утверждать, что заснул не там, где проснулся. И, однако же, до меня как будто доносились обрывки фраз и далёкий стук молота, а рядом с распахнутым полушубком,
«Ай да Рыцарь ночи!»
— Вы уверены, сударыня?
Маша хмыкнула и обижено бросила:
— Я здесь живу, стало быть, знаю, — и двинулась прочь.
— Подождите, подождите! — заторопился я и побежал за ней следом.
Девочка оглянулась и остановилась. Теперь не только в глазах, но и на её лице, потерявшем обиду и серьёзность, читался страх.
— Вы не подскажите, живут ли у вас Кожевины?
— Кожевины? Да, живут, конечно. Я слышала, улицу не помню, дом — тем паче.
— Спасибо… Маша.
Девочка распахнула глаза.
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
— Ваша подруга Зоя в разговоре с вами употребляла это имя, стало быть, вас и зовут Маша.
— Хм, — и важно пошла прочь.
Я поглядел ей вслед с иронической улыбкой. Сама не Бог весть что, а уж про себя думает, что королева мужских сердец.
Савкина оказалась деревней очень крупной, с множеством улиц, мельницей у реки, амбаром для хранения зерна и длинным рядом лавчонок, где в одних продавалась различная утварь, верёвки, дёготь, в других — продукты, в третьих шились лапти, валенки, меховые одежды и пышные наряды для невест. Главные улицы здесь были вымощены булыжником, по которому бренчали повозки и шагали туда-сюда прохожие.
Само собой разумеется, мне не составило труда спросить у первого попавшегося на пути савкинца о том, где проживают Кожевины. Мужчина в изрядно поношенном тулупчике и с искажённым оспой лицом посмотрел на меня с любопытством и указал на противоположный конец деревни.
— Кожевиных у нас несколько, но живут они рядом. Первые, кажется, в избе осьмой аль десятой от края. По улице Рыбацкой.
— Благодарю.
Мне потребовалось полчаса, чтобы добраться до указанной улицы. Во избежание ошибки, я спустился до последней избы с полуразрушенным дымарём и начал подниматься вновь. Отсчитав семь изб, я остановился напротив восьмой. Звать не пришлось, так как справа от избы молодец накладывал сам себе на руки дровишки. Я облокотился на крепко сбитый забор.
— Простите!
Молодец повернул голову, не переставая накладывать головешки.
— Чего?
— Не подскажите, здесь ли живёт Кожевина Авдотья Парамоновна?
Молодец подбородком указал на соседнюю избу.
— Мы с ней соседи.
— Благодарю.
Я уже отошёл от забора, как парень счёл нужным заметить:
— Только зовите погромче: туга стала на ухо.
Я кивнул, и, оказавшись у калитки, закричал:
— Хозяйка!
Но вместо отклика Кожевиной до меня вновь донёсся голос парня:
— Эдак вы и собаку их не разбудите. Взойдите на крыльцо, да кулаком. Она по звону стёклов определяет, что кто-то пришёл.
Я усмехнулся и, взойдя на крыльцо,
Слова парня подтвердились. Женщина, если она только была дома, явно имела проблемы со слухом. Я, напрасно убив пять минут, наконец, так трахнул кулаком, что зазвенели стёкла в четырёх рамах. Тогда-то и послышались шаги, после которых отворилась внутрь дверь и показалась в проёме полная женщина в старом, но опрятном платье и новом платке с красными и синими узорами. Она широкими глазами уставилась на меня, как будто зрением хотела возместить то, чего могла не услышать.
— Здравствуйте, — сказал я.
Женщина резко дёрнула головой и продолжала глядеть в лицо гостя.
Я понял, что она не услышала, с внутренним вздохом решил, что всё будет не так просто, как хотелось бы, и громогласно повторил приветствие, чуть выдвинувшись вперёд:
— Здрав-ствуй-те!
— Драствуйте, драствуйте, сударь, — закачала головой женщина. — Что угодно?
— Вы Кожевина Авдотья Парамоновна? — прокричал я.
— Я. Рада буду сполезновать.
— Я хотел бы с вами поговорить о… — я обернулся и убедился, что каждое моё слово долетает до любопытных ушей прохожих, без стеснения остановившихся напротив двора Кожевиной. — О деле, — прибавил я с особым выражением на лице.
Тогда женщина склонила голову и уступила проход.
«Не всё так запущено», — решил я, проходя сени.
Я оказался в просторной комнате с печью, на которой какое-то варево пускало довольно приятный аромат, чисто убранным столом и двумя высоченными кроватями с перинами, взбитыми с примерным усердием.
«Всё совсем неплохо», — подытожил я, оглядевшись. На меня огромное влияние оказывало внутреннее убранство жилища, оно располагало к хозяевам или не располагало. А частое крестьянское пренебрежение чистотой всегда вызывало внутреннюю дрожь. Здесь я почувствовал себя спокойным. Даже решил, что в ближайшие два-три часа моей жизни ничего не грозит, кроме вкусного обеда.
— Простите, я готовлю, — сказала женщина и начала мешать, крошить и пробовать готовившееся блюдо большой деревянной ложкой.
— Ничего, ничего. Меня зовут Николаем Переяславским. Я добрался сюда издалека. Я от Волконского Льва Сергеевича.
Женщина вздрогнула и, резко обернувшись, посмотрела на меня испуганными глазами.
— Для чего же? — спросила Авдотья Парамоновна с давно свершившейся, но только теперь выбравшейся наружу болью.
— Видите ли, Лев Сергеевич очень обеспокоен тем, что не ощущает присутствие Ольги Павловны, — гласил я на всю комнату, понимая, что намного лучше было бы говорить тихо.
— Она пропала, — сказала Авдотья Парамоновна и с повлажневшими глазами занялась обедом.
Я растерялся и не знал, что прибавить. Мне очень не хватало простого зрительного контакта.
— Она пропала месяца два назад, — ровным тихим голосом проговорила Авдотья Парамоновна. — С тех пор я не знаю, где она. И вы не знаете, сударь?
— Я сюда явился затем, чтобы узнать, где ваша дочь.
Рука женщины остановилась на секунду, а потом вновь продолжила работу. Вероятно, Кожевину поддержали слова «ваша дочь».