Крепче стали, острее меча...
Шрифт:
я клянусь тебе в беспредельной верности.
Клянусь силою всех заклинаний и ключами всех замков.
Клянусь сотворением мира и днем моего рождения.
Клянусь днем, когда я окончу все эти радости земные, все страдания мирские
и закрою глаза свои навсегда.
Клянусь жизнью, смертью и посмертием своими!
Клянусь
клянусь именем Орка — вечного стража теней.
Клянусь огнем Небес и водами Стикса, которые священны для людей и богов,
для всего живого и мертвого!
А если я преступлю эту клятву,
да покарают меня владыки моей стези, в чьих руках моя судьба.
Да поразят меня все силы неба и земли, незримые и всемогущие, кем бы они ни были!
Пусть кровь в моих жилах обратится в прах, глаза ослепнут, и сердце разорвет грудь,
если преступлю я мою клятву, данную тебе сегодня.
Слово мое крепче стали, острее меча, и нет ему переговора.
Где ты, там и я.
Стало так отныне и во веки веков.»
Как тихо… И ни души вокруг. Никто не придет, сюда не приходят уже давно.
Только птица взлетела с дерева, осыпая снег. И ее одинокий голос, прозвучавший в ответ, замер в ночи.
Белые холмы, как оплывшие свечи. А хозяева их безвестны.
Черное зеркало плит. Лиц не видно, и слов не разобрать… да и ни к чему. Пусть будут свидетели безлики — им не нужны глаза, чтобы видеть. Пусть безымянны и немы — но не солгут перед теми, кто ведает их имена.
Под белой пеленой, в черной мгле гаснет цепочка следов.
Тойе е ти нивть… дле нъжи…
А за оградой — в глухом переулке смутно белеет снег, тускло мигает фонарь. Остов недостроенного здания на пустыре залит мертвенным светом. Из глубины района, из-за коробок пятиэтажных домов, неотличимых друг от друга, доносятся рваные отзвуки дискотеки. Дальше — мрак, тишь, безлюдье.
Этот город тоже стоит на семи холмах. И тоже хранит в себе немало древних тайн, хотя его все больше изменяют с каждым годом, словно стремясь изуродовать и затмить его подлинный образ… Да, по правде сказать, в нем почти не осталось мест, которые напомнят о том, что когда-то он звался матерью городов этой земли. И сюда приезжает меньше туристов, и не так бойко торгуют прошлым вразнос.
Но здесь, на этой пустынной окраине, как будто бы и вовсе ничто не может напомнить о былом, — тем более, о бывшем в тех местах,
Разве важно, что видит глаз — письмена на бронзовом зеркале, мрамор руин или асфальт окраин. Разве важно, каков узор на пелене, скрывающей суть… Что лжет больше — груды мертвых камней на месте разрушенного храма или его современная копия? Ни то, ни другое не передает его истинный облик. Он отражается только в глазах смотрящего — либо нигде…
Единожды бывшее — вечно. Что было, что будет — едино.
Помнишь? Авил, ени ака поло маква…
Годы, они как поле маково… И торна-дорога темна.
Поле времен лежит во тьме по обе стороны узкой тропы, а мы ощупью бредем по ней, видя лишь то, что под ногами. Скелеты древних стен, бетонный остов недостроенного дома — они равно хранят незримый образ бывшего и будущего, их озаряет один и тот же призрачный свет, который не в силах рассеять вечную мглу… Проникнуть сквозь нее может только твой взгляд — если он обращен вовнутрь.
* * *
— Это на латыни. Имя одного человека, который жил много лет назад.
— А чем он занимался?
Помолчав, она стала рассказывать. Мастер, тоже прислушиваясь, перестал водить иглой.
— …Да… Жесть!
— Вообще ужас, — рыжая вздохнула. — Как это можно, вот так вот себя заставить…
— Значит, можно… в принципе. Это же в реале было, я так понял.
— Ну да… он им хотел доказать… но все равно ведь страшно было, наверно…
— Наверно. Просто бывают ситуации, когда надо на это забить! — он сосредоточенно помолчал. — Я тут недавно делал надпись, тоже по латыни… Классно так звучит, ща вспомню… «Дважды побеждает тот, кто побеждает самого себя!» Ну, не всем дано, без вопросов…
Черноволосая прищурила свои желто-зеленые глаза.
— И раньше не всем было дано. А сейчас, так вообще.
Мастер посмотрел на нее:
— Ну чего, и сейчас есть — выдерживают пытки… На войне там…
— Так то когда их пытают, ладно! А то — сам! Есть разница?
— Не, ну это да. Просто ты так обобщаешь… — он усмехнулся. — Вообще есть такая тема: «Откуда ты знаешь, на что ты способен и на что ты не способен!» Это тоже какой-то мудрец говорил, по-моему…
Он нашарил на столе сигареты и поднялся с места.
— Круто, да… Это если он с собой так мог — наверно, и своих легионеров потом строил… по полной программе! Там у них в армии вообще было жестко, я читал. Если взвод отступил, каждого десятого расстре… казнили, то есть. Перед строем.
— Ни фига себе.
— Зато полмира завоевали! И правили тысячу лет!
— А вы что, на историческом учитесь?… Надо же… А так клево рассказываете, вроде сама все видели… Как кино смотришь! — черноволосая хмуро помолчала. — Вот это мужик, я понимаю. Не то что, блин, теперешние.