Кремлевский опекун
Шрифт:
Идиллия. Безмятежность.
Тогда почему так тревожно на душе? Откуда-то поднимается животное предчувствие беды. И накатывает оно именно оттуда, где плавает эта особа женского пола. И откуда только она взялась?
Дима совсем уж было собрался встать и уйти, но девушка вдруг развернулась и энергично поплыла к берегу. Придется подождать, чтобы не выдать себя. На какое-то мгновение Димке стало мерзко на душе. Скорее всего, оттого, что он за ней подглядывал. Хотя разве он виноват? Подумаешь, подсматривал! Это она бесцеремонно вторглась на его территорию...
Короткий вопль, в котором смешались
Молодой человек уставился в ту сторону, где еще недавно плавала незнакомка. То, что он увидел, повергло его в шок, вновь вернуло чувство чего-то мерзкого и невозможного, которое совсем недавно он уже ощутил, подсматривая за пловчихой.
Все, что он увидел, напоминало черно-белое кино, тем более что солнце било прямо в глаза и мешало смотреть. Тем более, что очки валялись по-прежнему где-то рядом...
Двое явно пьяных парней грубо ухватили появившуюся из воды девушку, словно это вообще был не человек, а какое-то скользкое бревно. Третий, а их, оказывается, было трое, одной рукой зажал ей рот, а другой с наглой ухмылкой недвусмысленно ухватился за ширинку своих брюк.
Только что абсолютно раскрепощенное свободой сильного гребка тело извивалось теперь в кольцах живых наручников, отчаянно пытаясь вернуть себе право на свободу. Оказавшись в грубых, безжалостных руках, полураздетая, униженная своим положением, девушка заметно теряла силы. Длинные волосы безвольно упали, почти касаясь травы.
Один из парней мощным движением превратил ее платье в лохмотья, а затем стал сдирать совсем, вместе с несовременными по нынешним временам довольно объемными трусиками. Второй парень, которого Дима уже про себя обозвал зверем, хищно обхватил девушку сзади и прижал к себе, пытаясь усмирить ее бьющееся словно в конвульсиях тело и полностью подчинить своим замыслам.
– Ну что, сучка? Теперь ты у меня по-другому запоешь, – донесся до Димы истеричный пьяный голос. – Больно ты у нас гордая и брезгливая... Ничего, и не таких, как ты, ломали. Счас я тебя раскочегарю. Будешь сосать, как последняя стерва. Ишь, кобылица! С норовом! Брыкайся, брыкайся, так даже слаще. Петька, держите ее покрепче!.. О-о... Погоди минутку. Укрощу тебя сейчас...
Словно в размытом застывшем изображении, Дима видел перед собой лишь обнаженные белые бедра, которые продолжали биться в конвульсиях, а сам уже бешено несся к берегу, остро ощущая напряжение в мышцах, готовых к единоборству. На бегу он успел схватить длинный деревянный штырь и теперь размахивал им, как рыцарь, бегущий в атаку, из стороны в сторону, чтобы не замедлить бега. Главное – успеть! Он успеет.
Дима выскочил откуда-то сбоку и с ходу огрел одного из этой шпаны по спине, да так крепко, что тот опрокинулся, как пустой мешок. Двое других от неожиданности опешили. Того, что постарше, со спущенными штанами, он резко пнул между ног. Для большей верности Дима добавил ему кулаком и, оставив кататься по земле, кинулся к третьему парню, который, бросив приятелей, тут же бросился наутек.
Дима подхватил обессилевшую девушку. И только сейчас до него дошло, что он
Она тяжело и часто дышала, доверчиво припав к его груди, похоже, не веря в свое спасение и не понимая, откуда взялся Димка.
Юноша обескураженно смотрел на нее. Он еще не остыл от первого в его жизни сражения за женщину и тоже мало что соображал. Впрочем, только сейчас до него наконец дошло, почему, когда он смотрел из своего укрытия, что-то в пловчихе показалось знакомым! Но он и представить себе не мог, что это Настя. Точнее, что она... такая. Кроме как в сером балахоне, он ни в чем ее никогда не видел.
А может, просто ему никогда раньше и в голову не приходило посмотреть на нее как на женщину?
Вот уже больше полугода они с Настей жили под одной крышей в разных углах большого неухоженного дома и непроизвольно избегали общения. Точнее, не избегали, а просто не обращали друг на друга внимания. Невзрачная, молчаливая, забитая, вечно одетая в какой-то мышиный ситец, она казалась ему тенью, серым пятном, безликим атрибутом его нового жилища. Он равнодушно мирился с ней как с придатком к своей новой жизни, даже не задумываясь, зачем она появилась в этом доме. Хотя и собственное появление в нем Дима вряд ли мог внятно объяснить. Лучше было не задумываться. Главное – так ему казалось сначала – после того как он попал сюда своим параболическим путем, здесь хорошо кормили и не досаждали.
Одним словом, Настю уж точно он в упор не замечал.
А вот другие парни в отличие от него, оказывается, давно приметили.
Какой же он был идиот! Только теперь, когда она оказалась у него на руках, чувственная, распаленная борьбой и невольно возбужденная наглыми насильниками, у Димки словно раскрылись глаза. Он увидел ее заново, но не крепкой, уверенной в себе девушкой, какой издали показалась она его подслеповатому взгляду, когда только собиралась зайти в воду, а совсем иным неземным созданием, влекущим полной загадочной нежности и силы телом. С ужасом и восторгом Димка ощущал жар и волнующий трепет ее невольных интуитивных объятий и с трудом сохранял хладнокровие.
Тем временем пьяные хулиганы пришли в себя и, возможно, даже протрезвели, но так или иначе дальше связываться с неожиданным спасителем не захотели. Конечно, они узнали его и не особо этому обрадовались. Ковыляя и потирая ушибы, они стали медленно отходить. Их главарь, кажется, его звали Петр, успел подтянуть брюки и теперь пытался сохранить остатки поруганного достоинства, исторгая матерную ругань и запоздалые угрозы. Но Дима их уже не замечал.
– Сейчас, Настенька... Успокойся, видишь, они уходят...
Он поймал себя на мысли, что это первые его слова, произнесенные вслух с того самого момента, как он утром проснулся. И очень удивился. Разве у него такой голос? Он никогда не говорил еще таким голосом.
– Пойдем домой. Сейчас я тебя отведу. И не бойся, никто ничего не узнает. А эти... Пусть только еще попробуют сунуться!Дима впервые с удивлением почувствовал ответственность за другого человека. На какой-то момент он даже позабыл все на свете. Даже то, что очень волновало его в последнее время: видение, что кто-то чужой постоянно наблюдает за ним со стороны.