Кремль
Шрифт:
…Была ранняя весна, Страстная суббота. Над Москвой зарумянился ясный, с морозцем вечер. И когда город затих и в чистом небе проступили звезды, со всех концов Москвы в слабо белевшийся в сумраке Кремль потянулся люд православный. И шли, переговариваясь низкими голосами, тысячи шли, и все теснее и теснее становилось внутри белых стен кремлевских, но они все шли, торопились, и хрустел у них под ногами ледок, которым затянулись с вечера весенние лужи… Большая Медведица уже загнула хвост свой к востоку: приближалась полночь. Подход народа постепенно
По мере того как близилась полночь, гудение это ослабевало: Кремль, царь-город всей Земли, все более и более наливался какою-то теплой и торжественной тишиной. На высоких стрельницах распластали среди звезд свои острые крылья золотые орлы, а над ними, под звездами, слышался говор гусиных стай… И тихо разгорались души ожидавших торжественной минуты людей…
Вассиан – он гордо пренебрегал церковными обычаями, – томимый привычной тоской, один поднялся на зубчатую стену и стоял там среди звезд, над черным морем все более и более затихающей толпы, и внимал своим думам-нетопырям. Прекрасные стены эти с стрельницами красносмотрительными заложены были тогда, когда он был еще молод, а теперь вот он уже почти старик. И он скоро уйдет – он потрогал ладанку и тихо вздохнул, – а прекрасный Кремль останется. Что он увидит еще в стенах своих?..
А внизу все не только затихло, но словно и дышать перестало: вот, вот, сейчас… Но как ни ждали все заветной минуты, когда она пришла, когда над темной землей раздался вдруг низкий, глубокий звук большого колокола от Ивана под Колоколы, все от радостной неожиданности вздрогнуло, у душ разом выросли крылья, и сразу колоколу-великану отозвались во мраке колокола всей Москвы. Властными медными голосами запела, мнилось, Русь какой-то гимн победы. Внизу, у Тайницкой башни, вдруг, сотрясая все, грянул выстрел: то Аристотель Фиораванти из новоотлитых пушек приветствовал великий праздник. Вся земля, окутанная гудом колоколов, радостно дрогнула в ответ. По всей Москве запылали перед храмами смоляные бочки, по колоколенкам затеплились плошки, а по площадям, улицам темным, в руках у людей зароились маленькие огоньки свечечек восковых, тоненьких, умильных. И так же, как свечечки, теплились у людей и сердца…
Фиораванти гремел в темноту своими пушками: «Раз… раз… раз…» И все взволнованнее, все радостнее становилась ночь… Вот широко раскинулись двери Успенского собора, целый потоп света вырвался оттуда в вешний мрак, полный мигания робких свечечек, и под стройное, торжественное пение блистающей рекой выплыл в ночь крестный ход…
«Христос воскресе из мертвых… – одушевленно пели голоса, точно по лествице какой незримой в небо подымаясь. – Смертью на смерть наступи и гробным живот дарова… Христос воскресе из мертвых…»
С высокой зубчатой стены Вассиан видел, как такие же огневые, торжествующие реки выплыли и из других церквей Москвы и залили светом и песнопениями вешнюю ночь,
И люди обращались одни к другим с немножко неловкой, растроганной улыбкой:
– Христос воскресе…
– Воистину воскресе…
«Христос воскресе из мертвых… – под потрясающий гуд колоколов и грохот пушек, поднимаясь по лествице незримой, гремели голоса. – Смертью на смерть наступи и гробным живот дарова…»
– Ну, вот и Светлого праздничка дождались… Да, никак, это ты, Матвеевна?.. Христос воскресе…
– Воистину воскресе, касатик…
– Христос воскресе, боярышня… – обратился Митька Красные Очи к Маше Ряполовской, постаревшей, исхудавшей, похожей на черничку.
– Воистину воскресе… – мягко отвечала Маша и, поцеловавшись с Митькой, дала ему красное яичко и монету.
«Раз… Раз… – гремел Аристотель под гуд колоколов. – Раз… Раз… Раз…»
И вдруг Вассиан, злой, желчный Вассиан с удивлением почувствовал, как по постаревшему лицу его, теряясь в уже седеющей бороде, текут невольные слезы ясного и глубокого восторга! Он был умилен до дна, сам не зная чем… «Жизнь зла, жизнь нелепа, не нужна – так, но почему же, Господи, иногда она так во всей нелепости своей волшебно-прекрасна и тепла?!»
«Христос воскресе из мертвых… – все нарастая, все поднимаясь ввысь, гремели среди белокаменных стен и прекрасных стрельниц ночные хоры. – Смертью на смерть наступи и гробным живот дарова…»
По черной, в теплых отблесках огней земле стоял уже радостный, праздничный говор и смех. Москвичи с удовольствием, с гордостью слушали и грохот пушек над рекой, и мощный гуд колоколов, и то удаляющееся, то опять нарастающее пение светлых, блистающих хоров…
– Ах, и гожи колокола на Москве!.. – говорили москвитяне, задирая головы в звездное небо. – Слышь, вон энтот-то, у Ивана под Колоколы, слышь, как чисто поет?.. Точно вот серебряный, право…
– Это наш, новгородский… – тихо сказал кто-то из темноты. – Вечевик.
– А-а… Так это, может, серебра в него много положено – вы ведь раньше-то богатеи были…
– Не ведаю… Он старый: сколько веков, может, в Новгороде-то у нас на вече висел…
И в голосе ссыльного новгородца что-то дрогнуло…
Уже смешавшийся с толпой, Вассиан потупился: ему стало жаль старого колокола. В судьбе его он веще почувствовал свою тяжелую судьбину: он в свое время был осужден как еретик, заключен в Волоколамский монастырь и там страшно мучим монахами…
А ссыльный новгородец так задумался, что словно забыл, где он и находится. Он знал, что старая сказка о Господине Великом Новгороде уже кончена навеки, но он чувствовал – и это захватывало его русское сердце, – что вот тут, среди этих белых стен и красносмотрительных стрельниц, начинается сказка новая, прекрасная сказка о Руси Великой, Единой и Неделимой…