Красный

Райз Тиффани

До этих пор.

Мона поднялась со стула и побежала в заднюю комнату. Она распахнула дверь и обнаружила... ничего. Ничего кроме картин, скульптур, коробок и принадлежностей. Мона перевезла медную кровать в свою квартиру. Теперь задняя комната была простым складом. Малкольма определенно тут не было. Она почти ожидала увидеть его в форме римского центуриона, готового перекинуть ее через седло своего коня и ускакать с ней в свой дом, где он сделает ее своей женой. Красивая фантазия, но всего лишь фантазия.

Кто-то сыграл с ней злую шутку. Мона закрыла за собой дверь.

–

Если не против, я закрою двери, - сказала Габриэль, стоя в дверях кабинета.

– Да, спасибо, - ответила Мона.

– Снова будешь работать допоздна?

– Как всегда.

– Ты слишком много работаешь, - сказала Грабриэль.
– Тебе стоит взять выходной. Ты же знаешь, что я могу присмотреть за «Красной» и за Ту-Ту. С тех пор как я сюда устроилась, ты не взяла ни одного выходного.

Мона улыбнулась. Габриэль была добра, и они хорошо ладили, но Мона так и не набралась смелости сказать своей очаровательной помощнице, что она каждый день приходит в "Красную" из-за Малькольма - потому что скучала по нему, потому что была уверена, что он еще не совсем закончил с ней. Как сказать такой рациональной и умной женщине, как Габриэль, что ты влюблена в мужчину, который, скорее всего, призрак? Конечно же, никак. Поэтому Мона держала секреты при себе.

– Я подумаю об этом, - сказала Мона. Возможно, она возьмет небольшой отпуск. Не может же она всю жизнь оставаться заложницей воспоминаний?
– Хотя я даже не знаю, чем занять себя.

– Это ты узнаешь.
– Габриэль повернулась, чтобы уйти.
– Или нет.

– Что я должна узнать?

– Нет, я не буду закрывать.
– Габриэль посмотрела на Мону через плечо.
– Он все еще здесь.

Она прошептала последние слова, и Мона, прищурившись, посмотрела на свою помощницу. Габриэль поманила Мону пальцем, и та подошла к двери.

– Кто это?
– Прошептала Габриэль.
– Он здесь уже больше часа.
– Мона заглянула в галерею. Перед портретом Малькольма стоял мужчина, одна рука на бедре, другая в кармане.
– Он нравится Ту-Ту.

Черный кот сидел на полу у ног мужчины. Казалось, они оба смотрели на картину.

– Я не знаю, - ответила Мона.

– Он ужасно красив, - прошептала Габриэль.

Этого Мона не могла отрицать. Она поправила свою красную юбку и черную блузку.

– Ты можешь выйти через черный выход, - сказала Мона.
– Я запру дверь, когда он уйдет.

Габриэль улыбнулась. Она расстегнула одну пуговицу на блузке Моны, обнажая кромку черного кружевного бюстгальтера.

– Поблагодаришь позже, - сказала Габриэль, прежде чем оставить Мону наедине с мужчиной в костюме.

Когда Габриэль ушла и в галерее никого не осталось, кроме нее, Ту-Ту и мужчины, Мона заставила себя выйти к нему. Она уже хотела было застегнуть пуговицу, но остановилась. Зачем переживать?

– Сэр? Мы закрываемся, - сказала она. Мужчина даже не обернулся, и не отреагировал на обращение к нему. У него были рыжевато-каштановые волосы, волнистые и взъерошенные, а его глаза очень темными... но безошибочно синими. Полуночно-синие. Худощавый, но широкоплечий, сильный нос и сильный подбородок,

сильная челюсть, он был красив больше, чем любой мужчина имел право быть.

Он показался ей очень знакомым, но она никак не могла его вспомнить.

– Сэр?

– Мне нужно поговорить с владельцем этого заведения, - ответил мужчина с четким английским акцентом.

– Я Мона Сент-Джеймс. Я владелица галереи.

– Итак, мисс Сент-Джеймс, сколько вы хотите за картину?

– Она не продается, - ответила она.

– Все продается. Назовите свою цену, и я заплачу.

– Эта картина бесценна.

Он усмехнулся.

– Бесценна? Я отказываюсь верить, что она что-то значит для вас. Вы ведь даже не знаете, кто он, правда? К тому же, ваша табличка неверна.

– Не соглашусь, - ответила она.
– Моя ассистентка очень тщательна в своих исследованиях. На картине четко обозначен 1938 год, и художник, несомненно, Энтони Девас.

– Это не то, что неправильно. Человек на картине - вот проблема. Он не "Неизвестный" Я уверен в этом, потому что знаю его.

– Вы знаете его?

– Его зовут Малкольм Артур Аугустус Фитцрой, тринадцатый граф Годвик.

Мона прикрыла рот рукой, чтобы не ахнуть. Неужели. Наконец-то. Она узнала его имя. Малкольм Артур Аугустус Фитцрой. Граф Годвик.

– Вы уверены?

– Я знаю это наверняка, - ответил мужчина.

– Откуда?

Он повернулся и посмотрел прямо на нее. От него веяло доминированием. Доминированием и властью. Мужчина привык действовать по-своему.

– Потому что меня зовут Спенсер Артур Малкольм Фитцрой, и я пятнадцатый граф Годвик. Этот "неизвестный" на вашей стене - мой дедушка.

– Малкольм - ваш дедушка?

– Да, был. Хотя он умер задолго до моего рождения.
– Красивый мужчина нахмурился.
– Вы сказали, что вас зовут Мона?

– Да, - ответила она.
– Вы внук Малкольма.
– Она понимала, что повторяется, но была слишком потрясена, чтобы молчать.

– Как вы наткнулись на эту картину?
– спросил граф.

– Как вы узнали, что она у меня?
– спросила она.

– Я спросил первый.

– Я не стану отвечать, пока вы не ответите, - сказала она.

– В «Сандей Таймс» была статья о пропавшей картине Пикассо, найденной в Америке. Картина с изображением женщины в красном и синем. Так же там была фотография интерьера «Красной» со знакомой картиной на заднем плане... картиной, которая когда-то висела в Вингторн-Холле, родовом доме моей семьи.

– Я нашла ее свернутой в столбике моей кровати, - ответила она.

– Латунная кровать. Старинная латунная кровать.

– Да, верно. Но как… - Нигде в прессе она не говорила, что кровать была латунной. Она лишь сказала: "старая кровать моей матери".

– Мой дед был последним из великих английских повес. О его сексуальном аппетите ходили легенды, а о его доблести и подавно. Он отказался жениться, остепениться, исполнить свой долг перед именем и семьей. Вместо этого он почти каждую ночь проводил в борделях со «своими любимыми шлюхами», как он их называл. Проститутки и искусство – все, на что он тратил свои деньги.