Красный рок (сборник)
Шрифт:
Осмотрел, конечно, не всё, только шкафы с итальянскими и русскими книгами и великолепную модель советского военного самолета.
Зеленый, бочкообразный, маленький, но страшно задиристый, нос кверху, на боку надпись «Мститель», звезда и номер 26, он стоял на гранитной подставке, сверкая, как новенький. Хоть сейчас садись и лети!
– Нравится? Это «ишачок» наш, «И-16»!
Хозяин вошел неожиданно. Одной рукой он толкал перед собой столик с бутылкой все той же «Круны» и какими-то ранними, видно, местными фруктами. Другой – набирал номер на мобилке.
– Давно такой красоты не видел, –
Пятнадцать минут назад мы познакомились и даже зачем-то обнялись. Я запутался в легоньком полотняном пиджачке хозяина, ткнулся носом в раскиданные по плечам густые черные его волосы…
О себе хозяин рассказывал мало, зато обо мне выспросил за десять минут многое.
– Вижу, «ишачок» вас притянул.
– Моя мать собиралась стать летчицей. Прыгала с парашютом и все такое. А дядья по отцовской линии, те в Отечественную полетали как следует. Один погиб. В 43-м был сбит под Анапой. Упал вместе с самолетом в Черное море. А вот второй – пилот-штурмовик – жив до сих пор.
– Все штурмовики были смертниками. Сколько лет он летал?
– Летал почти три года. Рассказывал, что сильно везло. Подбит был только раз, задымился, не дотянул до линии фронта, сел на грейдер. Несколько дней прятался в яме, потом сумел перебраться к нашим, причем умудрился попасть в свою же часть.
– Не посадили?
– И не подумали даже. Потерзали, погрозили – и опять в штурмовичок…
– Смертники всегда были нужны. Особенно такие, которых смерть не берет. Есть порода людей: они смерти ищут, они около нее ходят и ходят, а она, дура, от них шарахается…
– Это вы про себя?
– Это я про вашего дядю. Ну, и про некоторых других.
Я нежно колупнул модель самолета мизинцем.
– Из бумаги?
– Дюраль и полотняное покрытие. Все один к одному, все, как было! Вы не смотрите, что «ишачок» кургузый и на бочку с пивом похож… Для своего времени это был превосходный низкоплан! С девятицилиндровым звездообразным двигателем. Кстати, именно «И-16» первым в мире стал убирать в себя шасси. Первым в мире поменял он и тактику боя. Вы, конечно, не слышали ни про какую тактику? В Первую мировую главную и основную тактику воздушного боя англо-американцы называли Dog Fight, «собачья драка». Пилоты безостановочно делали круги и пытались зайти в хвост противнику – и все дела. Америкосы, кстати, и сейчас так делают: с хвоста, крадучись, р-раз!
Черногор ухватил себя за гриву, собрал концы волос в пучок…
– Ну, а «ишачки», те тактику сменили. Правда, к 41-му году и они сами, и тактика их устарели. Но даже в 43-м на «ишачках» благодаря тактике «из тучи», то есть благодаря внезапности, они фрицев били.
– Быть не может! У нас так «ишачков» этих ругали, столько в кино и в книжках поносили…
– Сбивали, сбивали они фрицев, да еще как! В том же 43-м была знаменитая и результативная атака! Тогда наш «ишачок» сбил знаменитого немецкого аса. Альфред фон Гриславски аса звали…
У Черногора в руках заиграла мобилка.
Зазвучавшую музыку я знал преотлично! Но все равно привстал от неожиданности. Когда Черногор кончил разговор, спросил, волнуясь:
– Откуда у вас эта музыка?
– Чудак-человек! Здесь же Европа. Тут музыку Тартича знают все.
– Тартини, – машинально
– Я-то как раз не копаюсь. Я занят другим. Меня не музыка, меня больше акустика интересует! Но это так, к слову… А я к тому, что форма имени, его окончание, всякие там приставки и присоски – не затрагивают сути человека. Итальянское оканчание на «ини» или южно-славянское на «ич»… Это не столь важно. Только остов фамилии, ее коренной звук – имеют значение! Но вы все-таки должны знать, – в голосе хозяина послышалась затаенная угроза, – Джузеппе Тартич был наш, славянин!
– Это, конечно, радостное открытие. Но, как бы сказать помягче…
– Бросьте. Чего по-пустому болтать. Дидо, давай!
Дидо, а по-настоящему Дидона, была, конечно же, не славянкой, а как раз итальянкой или, может, албанкой. Чтобы это понять, не нужно было заглядывать в метрические книги.
Дидо сплясала и налила «Каруны», едва касаясь, обняла за плечи и по очереди взъерошила нам с Черногором волосы. Потом куда-то пропала.
На дворе стояла ночь.
Как только мы с хозяином перестали обзывать друг друга козлами и дуроломами, кричать и петь, сразу стал слышен и уже из ушей не уходил рев ветра: звериный, дьявольский.
– Не уверен, что завтра будет паром на Анкону. Волнение моря – четыре балла. Ложитесь-ка вы у меня. Я позвоню в «Тополицу», они пришлют ваши вещи сюда.
– Какие там вещи… Не надо ничего п-присылать… Я сам – вещь…
– Вижу, вижу.
– Ничего вы не видите…
– Ну, почему же! Я сразу засек ваш интерес к Тартичу… Я ведь тоже о нем кое-какие сведения здесь собрал. Попутно, конечно. Я ведь не музыкант, не теоретик, я акустик-практик. Ловец акустических волн, так сказать! Был акустиком, потом стал заниматься авиатехникой. А потом сузил себя до акустических свойств струнных инструментов: конкретно, скрипки. Видите, что получилось? От самой совершенной компьютерной техники я дошел – да что там: навсегда вернулся! – к самому совершенному уловителю акустических волн, к скрипке.
Слышали, как звучит рояль, когда на нем не играют, а просто открыта верхняя крышка? Ну, ну! Когда по рояльным струнам гуляет ветер? То же самое, только чуть более скрытно происходит, когда на столе в саду лежит скрипка без футляра. В момент прикосновения к ней ветра – приборами, а иногда и ухом можно засечь – сотни и тысячи еле слышимых звуков и обертонов!
И чего только – безо всякой игры – в такой лежащей скрипке не услышишь! Но я заболтался, вы, вижу, засыпаете. А я вот спать не могу: последствия акустической травмы, знаете ли…
– А тогда я прямо здесь, рядом с «ишачком» прикорну. Жена вас не заругает?
– Дидо мне не жена, – пожал плечами Черногор и почему-то нахмурился.
– Потому что не славянка? – поддел я его.
– Потому что в ней дьявол сидит. И по временам этот дьявол из нее наружу выпрыгивает! Всё. Спите…
Проснувшись внезапно, как от толчка, мессер Джузеппе увидел: дверь в его келью приоткрыта. Сквозь образовавшийся проем виднелась часть крытой, без стекол, галереи, опоясавшей по второму этажу спальные покои монастыря.