Красный рок (сборник)
Шрифт:
Олежка кинулся по другому адресу.
Сима увела Ходынина в задние комнаты.
Музыка стала тише, потом совсем смолкла.
Сима называла Ходынина «пожилой претендент». Тот отвечал ей: «Не такой уж я и пожилой».
Вскоре стал слышен дубоватый скрип стола, полируемого голой Симиной грудью и время от времени согреваемого ее животом.
Сима – радовалась.
И больше всего ее радовал ощутимо присутствующий в глубине стола черновик их совместного с Олежкой письма. Было приятно прогибаться под Ходынычем и знать: листок с письмом здесь – тут,
Вновь грянул рок. Надевая нижнее белье, Сима припомнила одну – и опять-таки музыкальную – историю.
История была радостно-позорной. То есть и радостной, и позорной одновременно.
Сима вспомнила, как в детстве ходила в школу при Мерзляковском музыкальном училище. Там ее сильно раздражал один педагог, кажется, Пумпянский. Сима пожаловалась завучу, что этот Пумпянский на уроках ее щиплет.
– Как это «щиплет»? – спросила трепетная, но не слишком молодая заведующая учебной частью.
– А вот так, – сказала Сима и, поддернув юбку, ущипнула себя за бедро.
Заведующая учебной частью вгляделась в детскую ногу внимательней. Следов от щипков обнаружено не было. Заведующая задумалась. Было решено провести следственный эксперимент.
Сима пришла на урок, завуч предварительно спряталась в шкафу. Кроме того, для объективности в замочную скважину зорко глядел старейший и опытнейший педагог, работавший с самим Гилельсом, – Иван Исаевич Пупков.
Сима, знавшая о следственном эксперименте, выделывалась и выкаблучивалась перед Пумпянским, как могла. Но этот старый перец спал мертвым сном (или назло Симе делал вид, что спит). И тогда Сима решила ущипнуть себя сама. Она повернулась боком к шкафу и лицом к двери, чуть изогнувшись, завела руку за спину и пребольно себя ущипнула.
Пумпянский спал. Работавший с Эмилем Гилельсом Пупков был увлечен изгибом Симиного бедра.
Однако заведующая учебной частью, которой в шкафу с самого начала не понравилось и которая еще до начала эксперимента втайне от Симы поменяла диспозицию, спрятавшись за одной из звукопоглощающих портьер (такими зелененькими звукопоглотителями были завешены все углы), была начеку! Она видела все: и гадкое Симино самощипание, и мертвый сон Пумпянского…
– Соню Пумпянского – к приготовишкам. Пупкова – на пенсию. А эту садомазохистку – выкинуть из школы вон! – резко скомандовала завуч.
Симин дед на садомазохистку обиделся.
– Это чего еще за садомазохиська такая? Мы потомственные краснопресненцы! Рабочая кость! Ни в каких садах, ни за какие «хиськи» никого отродясь не дергали…
Несмотря на дедову обиду и его письмо в Государственную Думу (фракция КПРФ на письмо отреагировала вяло), Сима вылетела из Мерзляковки пробкой. И тут же переключилась на спорт…
Ходынин давно ушел слушать свой любимый рок-энд-блюз, а Сима в задних комнатах все «скачивала» и «скачивала» из портала собственной памяти позорный пыл воспоминаний.
Но через некоторое время опомнилась и сладко замурлыкала:
«Ты возьмешь меня за ЖЖ/ И водвинешь
– Омерзительная лирика, – ликовала Сима. – Супер, сверхомерзительная!
Тихо покачиваясь от страсти, Сима (втайне от Олежки любившая пропеть что-нибудь из дохленькой комсомольской попсы) пошла любоваться на Змея-Ходыныча…
Тем временем подхорунжий Ходынин, вжимая голову в плечи сильней обычного, беседовал с бывшим Наполеоном, а теперь с ведущим рок-программ – Виктором Владимировичем Пигусовым.
– Черный русскоязычный блюз – просто выдумка, – вежливо отвечал Ходынину ставший после ледяной купели и задумчивей и патриотичней Витя.
– Не скажите… – скромно демонстрировал знание предмета подхорунжий. – «Протопи ты мне баньку по-черному» – это ведь один из первых русскоязычных блюзов. И с хорошей долей «черненького»! Высоцкий в этом деле понимал… – горько радовался давнему пониманию Высоцкого подхорунжий.
– Бред, – фыркал Витя. – Отстой.
– И «Бродяга к Байкалу подходит» – тоже блюз! Старинный русский блюз-романс!
– Бродяга к Байкалу подходит. Подходит… И камнем на дно! – невесело заржал Наполеон-Пигусов.
Правда, глянув на Ходынина, быстро ржачку прекратил, сказал уважительно:
– А вы прямо-таки – блюзовед стали!
– Блюзовед звучит как лизоблюд. Рвать пора блюзоведов четвероногих!
– Что вы, зачем же рвать… – Витя испугался. – Про блюзоведов это я так… Случайно вырвалось…
– А вот вам еще один русский блюз!
Дикий мед —Блудный блюз… —забасил Ходынин.
Я как лед:Расколюсь… —Баритонально всплакнул в ответ ему Витя. Но не удержался и от критико-режиссерской оценки:
– Русские частушки из дельты Миссисипи! Вот что такое ваш «дикий мед»!
Ходынин побагровел. Широкая спина его взбугрилась. Доверчивые лермонтовские глаза сузились. Он встал:
– Не мути, мутило! Русский рок – он ведь бывает не только черный! Теперь он еще и красный! Целое направление русской музыки теперь можно называть: «красный рок»!
– Красный рок? – ужаснулся Витя. – Как это понимать – красный? Рок бандитов, бандюганов?
– А вот как понимать!
Ходынин резко переместил свой увесистый кулак прямо к Витиному подбородку…
Гремя эмалированными ведрами, к столику подошел официант.
Он был в крахмальной рубахе и в резиновых, залепленных густой болотной тиной сапогах.
Официант прерывисто дышал: тяжелые ведра были накрыты широкими эмалированными, неудобными для транспортировки тазами.
– Чего… Чего вам, любезный? – Витя испугался официанта больше, чем Ходынина.