Красный лик
Шрифт:
— Тут революционный порыв, — утверждают одни…
Верно. Смотрите, как отлично он схвачен, этот порыв:
Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!— Но в революционном-то порыве гонятся они за Катькой, — указывают другие, свидетельствуя этим немощность такового, его нечистоту.
Верно и это.
Как многогранна сама жизнь, такими же безумно сложными предстают пред нами «Двенадцать». И надо знать Блока, с его мистическим ясновидением, с его напряжённым пронизывающим созерцательным взором, направленным именно в будничную жизнь, чтобы там открыть иные, подлинные аспекты жизни, чтобы понять, что поэма эта —
Кто не помнит его певучих строк, самой обыденностью выводящих за грани этой обыденности:
Вдали, над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной, И раздаётся детский плач…Не ново, старо, извечно знакомо нам это настроение, которое связывает он с летящим снегом:
Чёрный вечер. Белый снег.Раньше звучало оно у него в другом антураже:
Вновь оснежённые колонны, Елагин мост и два огня. И голос женщины влюблённый. И хруст песка и храп коня…Или:
Запевала метель, К небесам подымая трубу…Вообще о снеге у Блока можно написать целую монографию.
Та же метель воет и в «Двенадцати», но в другой уже обстановке, «фабричной», обстановке типично петербургской, которая так блестяще зарисована у него в драме «Незнакомка» в виде портерной, из окна которой видно, как идут прохожие в шубах под голубым вечерним снегом, наконец, которая так прекрасно схвачена в этом ужасном жаргоне Лиговки:
Снег крутит, лихач кричит, Ванька с Катькою летит — Елекстрический фонарик На оглобельках… Ах, ах, пади!..Блоку дорог и мил этот простой, в то же время рафинированно-утончённый мир, в котором любовь проститутки, с её стремленьями и тоской, представляется поэту высшим созерцанием любви; смотрите, как хорошо он и раньше рисовал этот космический гнёт именно в низах:
Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели; Молчали жёлтые и синие; В зелёных плакали и пели.И именно в низах, в этих «Двенадцати», созерцает он стихийное бушевание этой подлинной мировой тоски, которая в русском народе.
От ямщика до первого поэта, Мы все поём уныло.Мистическое созерцание этой иной подлинности, тоскующей реальности, и составляет другое содержание «Двенадцати».
У Блока нет радости жизни. У него нет стихов, воспевающих саму живую буйную жизнь; поэтому глубоко неправы те, которые в «Двенадцати» видят «романтику революции». Вспомним, как тяжелы и минорны его основные стихотворения.
Ты в поля отошла без возврата. Да святится Имя Твое! —пишет он в одном стихотворении, которое заканчивает так:
О, исторгни ржавую душу! Со святыми меня упокой, Ты,Ржавая ли душа расцветает пышным цветом в снежном, вьюжном октябре, в чёрном вечере Её так же носит и крутит, как белые снежинки в свете редкого фонаря, под трескотню винтовок и пулемётов.
Ох ты, горе-горькое! Скука скучная, Смертная! —говорит один из апостолов, посланных в этот ночной мир. Так тоскует мировая душа.
Блок — рыцарь смерти. Смерть — это та незнакомка, та Белая Дама, которая даст наконец покой и остановит время.
Стало тихо в дальней спаленке — Синий сумрак и покой, Оттого что карлик маленький Держит маятник рукой…Безнадёжно дело всех приходящих в этот мир — они не увидят нечаянной радости:
И всем казалось, что радость будет, Что в тихой гавани все корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели… И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат, Причастный Тайнам, — плакал ребёнок О том, что никто не придёт назад.Найдут ли выход и эти «двенадцать человек»? Едва ли!
Кто там машет красным флагом? — Приглядись-ка, эка тьма! — Кто там ходит беглым шагом, Хоронясь за все дома… Выходи, стрелять начнём! Трах-тах-тах! — И только эхо Откликается в домах… Только вьюга долгим смехом Заливается в снегах…Шерстью должны были бы быть повиты им головы, как жертвам, посвящённым подземным богам, потому что они посвящены смерти.
А Христос, который в белых розах предшествует этим обречённым?
Не особый ли это Христос, Христос погребальный (В. В. Розанов. — авт.), тот примирительный бог, что нисходит на мертвецов, делая их самих как бы богами, придавая им важный торжественный вид, в то время как смертными делами заняты они с их Катьками?
Когда на жёлтый воск недвижного лица Свеча струит свой свет, дрожащий и печальный, — Мы славим ладаном и песней погребальной В парчу одетого, как бога, мертвеца.И тогда понятно, почему как одна, так и другая борющаяся сторона так ценят эту вещь и в то же время до конца не могут проникнуть в её тайный смысл.
Потому что проникновение — это дело самого поэта, дело Причастного Тайнам, особым тайнам поэта.
Экспедиция в Россию
Итак, Фритьоф Нансен едет в Россию.
Кто не читал блестящих описаний путешествий этого исследователя на «Фраме» к Северному полюсу, так сказать — специалиста по этой части, причём, однако, оказалось, что сам-то Северный полюс, как равно и Южный, был открыт не Нансеном, которым мы грезили с детских лет, а кем-то другим.