Красные тени

Егазаров Альберт

Старик, кажется, думал, что хитрит чрезвычайно. Наверное, из ума выжил, доллар за 56 коп. считает. Решил, пожалуй, что полтинником на долларе обует меня… Нет, ну не может быть, чтоб нищенствовать на Арбате и курса не знать… А, вот оно что, у него зеленка с ксерокса, бутафория…

— Не веришь, не веришь, едит тебя разбери… На, щупай, — старик протянул сотку.

Настоящие… Дела… Поторговаться, что-ли…

— Не веришь, ну, вижу, не веришь, подлый… не надо, стало быть… А не надо так и похерим…

И похерил зелененькие бумажечки он, надо сказать, быстро, я и пискнуть не успел. Начинать

торги по новой с этой уличной рванью теперь можно было только после щедрого угощения. Обидчивый народ, ну до того обидчивый, что, глядишь, и сожжет, бумажечки-то, а честь свою похмельную не запродаст.

— Да-с, молодой человек, и совесть имеем, инде за нее и стоим та-ак — костылики хрустят. Последние ноги ломают инвалиды. А на старости лет ногу сломать — скажу тебе… история… И в больницах к нашему брату сам знаешь как… Давеча, на Павелецком, Гришуне, ох накостыляли две мегеры. Не поэзией говорю, смекай, накостылять — от у них буквально. Зато щас прикид инвалидский мерить не надо, отлежится — без костыликов, дохтора сказали — шишку! Вот те и женщина — эфирное создание.

Я перестал слушать стариковский треп. Он еду отрабатывает, какое мне до него дело. Странная апатия овладела мной. А за единственным обжитым столом посетителей, кажется, прибавилось.

Белесый красноглазый господин, по всей видимости, альбинос арийских кровей, торжественно ввел нафуфыренную пятидесятилетнюю мадам, практически голую, зато в мехах и брильянтах, улыбавшуюся в унисон своему кавалеру искусственной челюстью. Мне послышалось «нихт» — немец. Пара раскланялась, села. Булькнуло в бокалы содержимое тоста. Полковник сквозь ворот внучкиного платья, кажется, долез уже до пяток. Священник крестился и пил, поддевал вилочкой семгу, хлебушком — икорку, закусывал, сочно рыгал, наливал опять — согласуясь, скорее с внутренним, более динамичным застольем. Прораб духа старался не отставать, ан нет, не было на нем крестной силы — вот и колупался он, все больше проливая на дорогую скатерть. Чинная троица на дальнем конце стола: кавалеры в парах, дама в строгом вечернем костюме, кажется, беседовала о важных делах, что, впрочем, не мешало галантным господам запускать руку в область, я был уверен, надежно забронированного паха своей неприступной компаньонши.

— Да-с, молодой человек, — троица, в своем роде, любопытная, — вновь раздался скрипучий голос старика. — Помните ли вы такое в высшей степени магическое образование, как общественный треугольник. Эдакая тринити комсомольская… Так вот, уж двадцать лет как неразлучны, со школьной скамьи, и скажу вам, молодой человек, верность в своем роде апостольская: а ну-ка, треугольник в классе, в школе, в райкоме, в Высшей, какая правда там высота, Бог рассудит, школе комсомольского актива, в Центрах всяких творчества, а чего творили — поэма, скажу вам! А сейчас — орлы, хоч и в треугольнике — правление одного из ведущих банков, во как, и все втроем, чем не семья-ячея!

Только сейчас до меня дошло, сколь широко раскинулась фантазия старика.

— Да вы откуда знаете? — спросил я, думая как же, все-таки, вернуть разговор к честному валютному обмену.

— Ан ты думаешь у одного тебя долляри меняю. Я, брат, тут со многими сидел, приглядывался… Да ты послушай-послушай,

о чем умные люди говорят, может и не захочется стариков «обувать», может, покрупнее чего выловишь.

И вправду, после слов вонючего старикашки слух мой обострился, общее бубнение стола, прерываемое бокальным звоном, распалось на вполне различимые разговоры…

— Шурик, Стас, — услышал я женский сегмент триумвирата, — ну, хватит по щелям шарить. На волю, марш! — последовало два синхронных шлепка, руки кавалеров вынырнули из-под стола и тут же вцепились в тщательно задрапированную комсомольскую грудь.

— Покровы остались у нас еще?

— Не-е, — протянула правая мужская сторона.

— А ты, как считаешь, Стас? — спросила эта термитная самка.

Стас шмыгнул носом и прогундел:

— Кажись, под добрососедством еще не таскали.

— Врешь, — взвился одесный, — в прошлом году четыре состава вывезли.

— А милосердие, Шурик? — лаконично обронила самка, обращаясь направо.

— Крыли, — вяло вмешался Стас.

— Помощь-инвалидам? .

— На целый завод колясок у бундесов вытянули, — это уже Шурик.

— Под детьми, нашим будущим? — не унималась комсомольская царица.

— Энергия, — причмокнул я, что-то смутно припоминая.

— Детей до костей стерли, Вита, — рапортовал Стас.

Ах, Вита, Вита, — какое-то облако в голове.

— А память павших… — Вита на мгновение окаменела, словно выращивая в себе что-то, чтобы… шагнуть, — помянули? — шагнула комсомольская богиня, — там, на полях Европы? — широкий был шаг.

— Витка, гениально! — подхватил Шурик.

— А я уже знаю, что прикрывать будем, — заговорщически поддержал Стас.

— Не томи, — взмолился Шурик.

— Оградки, а оградки — цирконий алюминированный.

— Стас, у нас же Банк, — да, так и сказала царица, с большой.

— Лизинг, фройзинг, холдинг, болдинг, — готово! — Стас, кажется, не страдал отсутствием находчивости.

Все правильно, пионер — всем ребятам пример, комсомолец… Да, не додумала эпоха продолжения парадигмы.

— Ну а цирконий, это… — богиня выдохлась.

— Витка, а полковник? Свистни только — вмиг отконверсирует.

— Обратно, что потащим, сыновья Октября? — вновь подхватила бразды Вита.

— Может, там пусть и булькает.

— Рано, — отрезала комцарица. — Все, вольно, придумала, — игорный дом. Харитон придет — он давно толкает. Пиленый, правда, поэтому на стороне купцов не ищет, а у нас тут уж покровчик найдется — идеологически-воспитательного призрака оживим, на старых рельсах покатит, только новой редакцией смажем…

— Вита, — перебил ее Стас, — а давай как встарь — комплексно проблемы решать будем, досуг так досуг…

— Ну, не тяни, крошка, — почуяв демона сладострастия, томно сказала Вита, и что-то сдавила под столом своей тоненькой ручкой.

Стас несколько покраснел, прикрыл глаза, потом тихо прошелестел:

— Стриптиз, ну… и нумера меблированные. И только за СКВ.

— Ух, как был ты Стас, развратным мальчишкой, так до сих пор и не вызреешь.

— Брось ты, Вит, вспомни выездные школы, активы, костры, свальный грех, погони с факелами, похмельные завывания обделенного лектора.