Краски мечты
Шрифт:
Альберт Ридли учился с упоением, изучал театральное искусство, посещал все театральные семинары в Нью-Йорке, играл в маленьких театрах, это не давалось… А вскоре Альберт, двадцати одного года от роду, стал режиссером в студенческом театре. Из восемнадцати актеров в течение месяца ушли десять. «Ничего, – говорил себе Альберт, – придут лучше». И пришли – те, кого знакомые считали чудаками или несостоявшимися гениями, те, кто поняли. Альберт ставил пьесы Камю – и своего однокашника Брюса, одинаково малопонятные и сложные.
Из этого студенческого театра родился потом нью-йоркский театр
Альберту довелось пережить многое: скандальную славу богемного режиссера, успех, падения и самые настоящие провалы.
Он даже женился – почти случайно, во всяком случае, совершенно неосмысленно – после трехмесячного романа на актрисе Анжеле Баттлер. Она была красива тонкой нервной красотой, носила в себе изломанную душу и странные желания, играла талантливо и трагично. Ей особенно хорошо удавалось умирать на сцене.
Жить с Анжелой было невозможно. Они много скандалили, шесть лет как-то пытались сосуществовать (из них в общей сложности два с половиной Альберт прожил в отелях и у молодых белозубых подруг). А потом на удивление тихо развелись. Через полгода после развода Анжела родила сына, назвала его средневековым именем Квентин. Альберт мучился: его, не его… Впрочем, Анжела не подпускала его к ребенку, и тот уже пятнадцать лет рос без отца.
Нелегко было жить Альбертом Ридли, талантливым и малопонятным режиссером. Анжела часто повторяла в свое время, что ему чуть-чуть не хватает до гения, и вот это больше всего бесило его: лучше бы ничего не говорила, чем такое. Альберт ненавидел недоговоренности, недоделки и всякие другие «недо».
Впрочем, свои фиаско он тоже переживал тяжело. После провала «Братьев Карамазовых», постановки, которую он готовил, вынашивал, как плод, как младенца в себе, Альберт бросил театр.
«Новая драма» осталась жить, и это было больно.
Альберт ушел на телевидение, снимал самые разные программы: ток-шоу, передачи об искусстве – и все с особым тонким налетом изящного и цепляющего исполнения. Без удовольствия варился в телевизионщицком котле, говоря, что от него, этого котла, исходит специфический запах. Ему не нравились остроумные стервы, лощеные шоумены и простоватые с виду девицы с повышенным содержанием силикона в организме.
Здесь жизнь текла более-менее ровно, потому что Альберт не вкладывал душу в то, что создавал. Оставлять свою душу в чем-то вообще опасно: мало ли, там окажется такая частичка, которая никому не приглянется, не найдет отклика в сложных душах тех, кому твое творение попадется в руки. В общем, сейчас Альберт мало чем рисковал.
Это был период неспешной ходьбы на месте. Жизнь была сейчас для Альберта, как тренажер-дорожка. Ему казалось подчас, что, если замереть на месте, закрыть глаза и прислушаться к своим ощущениям, можно будет почувствовать, как движется под ногами упругая лента.
Впрочем, кто сказал, что такая жизнь плоха? Идешь не торопишься, не падаешь, не продвигаешься вперед, но и не застаивается кровь, сердце стучит ровно, мышцы работают.
Не все же время работать на износ?
На износ имеет смысл только отдыхать. Именно этим Альберт и планировал сейчас заняться.
Отель, он же туристический комплекс, был стилизован тоже под средневековый
Я стал сентиментален. Даже, наверное, поглупел: мне хочется сказок. Ну и ладно. В ближайшие десять дней я могу себе это позволить, усмехнулся про себя Альберт.
Войдя в неожиданно просторный холл отеля, он даже задумался, а не переехать ли ему в домик. Помедлил… и направился к рецепции.
Там была очередь. Очередь состояла из двух англоговорящих девиц. Одна, высокая ладная блондинка с длинными волосами искусственно-солнечного цвета, весьма экспрессивно объясняла своей подруге, по какой именно причине им необходим номер в главном здании и почему не может быть и речи о проживании в деревянном «шалаше». Та, другая, тонкая девушка с короткими вьющимися от природы волосами пыталась говорить об экзотике и романтике, но первая стояла на своем.
– Леди, я сожалею, – с акцентом говорил служащий отеля, – но сейчас свободен только один изолированный номер во дворе, все номера в центральном корпусе заняты, конференция…
– Тоже мне, придумали, где проводить конференцию по цветоводству! И вообще, что у вас за отель, если здесь даже до начала сезона не хватает места?! – распалялась длинноволосая.
– Извините, но я слышал ваш разговор, – перебил ее Альберт и выразительно посмотрел на служащего отеля. – Я занял двести шестнадцатый номер, но, если это возможно, хотел бы переехать в изолированный во дворе.
Переваривание новой информации заняло у служащего отеля несколько секунд, но потом он расплылся в улыбке, в которой почти не было налета профессиональности:
– О, господин Ридли, вы так любезны! Это было бы весьма кстати! Наши маленькие деревянные домики просто созданы для спокойного отдыха, уверен, вы оцените… Могу предложить вам номер четыре-а, он с камином.
– Знаете, я слышал, о чем вы говорили с дамами, и мне кажется, что вы не можете мне предложить другого, – довольно резко сказал Альберт.
Девушки рассматривали его с явным любопытством. Длинноволосая блондинка окинула Альберта медленным взглядом с головы до ног. Ее интерес был явно двусмысленным.
Сверхточный прибор для определения выраженности маскулинных свойств и респектабельности потенциального партнера. Изобретение, подсказанное инстинктом, мысленно съязвил Альберт.
Он был одет в простую куртку, отороченную мехом, и джинсы, но в том, какой шарф он носил, какой тонкой кожи были перчатки, в стильном дизайне часов и запахе дорогих сигарет женщина могла прочитать одно: этот мужчина не франт, но деньги у него водятся.