Крамола. Книга 1
Шрифт:
Князь под десницею своею ощутил плечо, услышал голос сына:
— Идем же, отче. Тебе — твой путь.
Он пошел. Перед очами качались вежи, зыбилась земля, давило небо.
— Жить со Стыдом и Совестью невыносимо! — князь задыхался. — Они терзают сердце сильнее всякого полона! Я их кощей отныне… И будет ли пощада?!
И вдруг услышал голос, от сердца и от неба исходящий:
— Се боги не щадят. И путь страданий токмо начинается…
— Ярославна?! — встрепенулся князь. — Освободи от власти неба! Я измучился… Не в силах уж очей поднять.
— Избавила
— Доколе ж продлятся мои страсти, Ярославна? — взмолился князь. — И будет ли конец?!
— Сие неведомо мне, ладо… А чар моих осталось лишь тебя любить, — княгини голос задрожал. — Ответь мне, князь, живы ли мои дети?
— Они со мною рок мой разделили.
Вздох облегчения, сорвавшийся с небес, облегчил душу князя. Но в тот же миг ударил ветер, пахнуло падалью и гнилью. Чужой, скрипучий голос спросил:
— Ну что, добился своего?
— Ты кто? — напрягся Игорь.
— Не признаешь опять, — могилою дохнуло от земли. — Но ты не тешься, внук. Те боги, коим в жертву ты принес Обиду, тебя своею жертвой изберут и предадут закланью! Стыд и Совесть благородные владыки, но служить им предначертано простому люду. Помысли, зачем тебе холопьи боги? Захочешь править ты — не сможешь. А воевать поднимется рука? Нет, мой внуче. Князю не пристало сиим богам служить!
— Тебе они неведомы, — промолвил князь. — Мне худо с ними… Но, благодать единожды вкусив, уж больше не отринешь веры в Совесть!
— Вкушай, вкушай, внучок, — прошамкал Гориславич. — Попомнишь старика… — И закричал: — Опомнись же, безмудрый! Коль править миром все князья начнут по совести — какая ж скука и тоска над миром воцарится! Не будет ни обид, ни слез, ни поражений. И славы ведь не будет, и побед! Да скука вас изгложет! Ослепнут очи, на ржавые доспехи глядючи. В чем станете искать утехи?! Мне жаль тебя, внучок. Ты своей братией же проклят будешь, коль веру в сих богов рассеешь по Руси. Они же ненасытны! Чем больше воздаешь Стыду и Совести, тем больших жертв потребуют они. Да ты последнюю рубаху снимешь и голому отдашь. И все одно — всем мил не будешь.
— Послушай, дед, — прервал его князь Игорь. — Мне далеко так не узреть. Ты где сидишь-то ныне?
— Да я нигде, — бросил Гориславич.
— А я же на земле. И зримы мне дела земные. Се красных дев уводят в рабство! Там города пылают! — князь Игорь погрозил. — Ты, дед, ковал крамолы и распри разжигал! Ты! Тебе была утеха, а горе мне досталось! Меня огонь палит! И сердце гложет не скука, а печаль. А очи с горя слепнут!.. Дед, послушай. Где б ты ни был, молю тебя и заклинаю — иди на Русь! Тебя там помнят! И признают. А ты покайся. И, покаявшись, поведай о моем походе! И закричи! Ты мертвый грешник. И когда о горе даже мертвые кричат — живые внемлют! Ну, иди. Иди же!
— Боюсь, — тихим гулом простонало из земли. — Мне хода нет на Русь. Меня пути
Метался князь. Каменной тесниной чудился шатер, и степь ему была мала, как детская рубашка. Ему бы гонца сейчас, глашатая, певца… или еще кого-нибудь, чтоб в Русь послать! Печали, в коих ныне лежала Русская земля, могли возжечь лишь скорбь, а не сердца.
И тут из Киевских земель явился поп. Князь Игорь воодушевился и, радость не скрывая, бросился к его руке. Но поп отдернул руку и, воззрившись гневно, проговорил:
— Изыди, диавол! Эко корчит бес!..
— Святый отче! — взмолился Игорь. — Гневись, ногами топай! Я грешен, казни меня. Покаюсь я во всем. Но прежде слово мое выслушай!
— Слышать не желаю мерзких слов твоих и покаянья не приму! — застрожился служитель. — Пытать тебя пришел.
— Пытай, за все отвечу.
— С какими думами затеял ты поход свой?
— Руси беда грозила! А Святослав бы рати не собрал, чтоб Полю затворить ворота.
— Откуда тебе ведомо сие? Княгиня волхвовала? Иль богомерзких сих кудесников послушал?
— Волхвовала, — признался, Игорь. — Но и без чар чудесных было ведомо — похода не собрать.
Поп усмехнулся, оглядел кощея.
— Откуда тебе знать все промыслы господни?
— Се не от господа, святый отец, а от обид меж братьями…
— Довольно! — перебил поп князя. — В ереси своей гораздый стал. Известно мне, с какою целью ты в степь пошел! Знамения господнего не убоялся! Ты — человек, а ныне — раб. А жаждал уподобиться сыну божьему? Ты мучеником возомнил себя? И православных искушаешь на грешный путь? Апостолов сбираешь?!
Поп ударил посохом, и закачался на вые тяжелый крест.
— Я не уподоблялся богу, — промолвил Игорь. — Но страданий жаждал. Абы за позор свой обиду заронить в сердцах князей. И коли искушал на грех, то токмо самого себя!
— А гусляра? Коего ты просил восславить твои муки? Евангелистом сделать захотел?
— Гусляр тот нищий духом. Какой же он апостол?
— Ты ныне куешь крамолу против церкви! — объявил священник. — Мыслил ты, приняв мучения в полоне, явиться в Русь святым? И абы братия бо поклонялась и чтила богом? Не быть тому! По Русским землям тебя встретят батогами! Ты тешишься наполнить сердце гневом за пораженье русичей? А гнев тот супротив тебя оборотится! И первым бросит камень Святослав!.. Да полно! Останешься в полоне. Открывшему ворота в Русь выкупа не будет!
— Ты сказывал мне, что промыслы господни неизвестны человеку, — князь Игорь распрямился и вровень встал с попом. — Откуда ж ведомо тебе, как встретят меня в Русских землях? Кто первый камень бросит? Откуда знать молву, что по Руси пойдет?.. Нет, поп! Коль сие тебе известно — значит, исходит не от бога! А от тебя! И с кем ты вкупе!
— От меня, — признался поп. — Я служитель, посему ереси противу веры не позволю! Егда свеча горит и светит — благо. Но, опрокинувшись, грозит пожаром и бедствием великим. Не стану ожидать, покуда кров мой загорится!