Крамола. Книга 1
Шрифт:
Андрей подполз к Ковшову, но кто-то сказал испуганно и зло:
— Тиф! Ку-уда?! Тиф!
Ковшов лежал в поту, из пересохшей глотки вырывался сдавленный стон. Иногда по телу пробегали судороги, и он начинал трястись. Андрей завернул подол гимнастерки — разводья сыпи ползли с живота на грудь…
За стеной вагона на все лады трещали кузнечики, пели птицы и шелестела под ветром трава. Если закрыть глаза, то сразу начинал чудиться жаркий день Ивана Купалы, когда мужики, пережидая зной, ложились в тень под телеги и впадали в тот самый легкий сон, при котором не теряется реальность, но и длинной чередой идут сновидения. Дядя, владыка Даниил, как-то втолковывал племянникам, что во время сна душа оставляет тело и
Лежа возле Ковшова, Андрей жмурил глаза, старался слушать только шелест трав и пение птиц, но человеческие голоса были сильнее, и тот чудный горний свет никак не мог опуститься до земли, чтобы хоть чуточку очистить души измученных людей.
Потом эшелон тронулся, качнулись стены вагона, тряхнуло пол на первом стыке рельсов. Андрей, словно дитя в зыбке, вновь ушел в сон, и спал, пока качало.
И сразу же ему начал сниться огромный каменный дом на берегу Москвы-реки. Будто бы он живет в этом доме на седьмом этаже в комнате, похожей на гостиничный номер. Но ему кажется, что это его дом. И вдруг начинается землетрясение! Дом качается, на глазах лопаются стены и обрушивается штукатурка. Андрей кричит, что нужно уходить, бежать на улицу, иначе придавит обломками, но люди, окружающие его, удивительно спокойны и ленивы, отговаривают, дескать, ничего страшного, потрясет, и успокоится все. Будто это берег реки сползает в воду, и как сползет, так все встанет на свои места. Наконец прямо на головы начинает обрушиваться потолок, и только тогда люди бегут из дома. Андрей оказался на улице, у самой воды, но в это время вспомнил, что в доме еще очень много людей, которые не верят в землетрясение и не хотят выходить. Он сговорил каких-то мужчин и пошел назад, в подъезд, и увидел на первом этаже глухонемых и слепых женщин. Он стал им кричать, объяснять, что сейчас дом завалится, — а уже шевелились стены, и трещины, как молнии, расчеркивали их! — но женщины ничего не слышали и не видели. Тогда он насильно повел их на улицу, но они вырывались, совершенно не понимая, куда их тащат.
И едва он вывел их, как дом обрушился, завалился, сложившись в высокий холм, и пыльный столб повис в воздухе. Земля успокоилась, и Андрей проснулся с ощущением страха.
Ковшов бредил, сипел, кому-то приказывая рубить пол.
А в вагоне решался вопрос: выбросить Ковшова сейчас или подождать, когда эшелон снова тронется, и на ходу спустить тифозника под колеса, предварительно расширив дыру в полу. Тогда бы охрана не узнала, что в вагоне есть отдушина из этого ада.
Решили, что лучше сбросить на ходу.
Однако оставался еще один важный вопрос: требовался доброволец, который бы взялся за это дело.
И вот добровольца никак не находилось ни в одной партии…
10. В ГОД 1909…
В последнем классе гимназии Андрей все глубже начинал чувствовать тоску. Она возникала не сразу и даже не в юности; корни ее тянулись из глубин, из детства, только тогда многие чувства были непонятны и воспринимались как неотвратимая часть жизни. Детское желание спрятаться где-нибудь на сеновале или в конюшне, забиться в уголок, чтобы затаить дыхание, оцепенеть и на какой-то миг стать слепым и
Дядя видел такое его состояние и старался не мешать.
— Это ты с богом говоришь, — как-то раз заметил он, глядя на Андрея благосклонно и с любовью.
Поздней осенью в этот год, когда уже выпадали первые зазимки, Андрею захотелось съездить домой, в Березино. Дядя не противился: в последнем классе гимназисты чувствовали себя полустудентами, жили вольно, по своему усмотрению. Но Саша ехать отказался. В то время он страстно увлекся спортом и ходил в Дом физической культуры, который содержал есаульский купец Белояров.
В Березино Андрей приехал под вечер и сразу же, оседлав коня, отправился на луга. Выпавший утром снег так и не растаял совсем и теперь схватывался ледком. Придорожные травы, увешанные тонкими сосульками, тихо позванивали на ветру, ровно шумели сосны, и в стылом, предзимнем небе догорала подслеповатая заря, словно далекий, скоротечный пожар. В кронах деревьев тревожно кричали кедровки, и то были единственные живые существа во всем лесу.
Андрей скоро озяб и, бросив поводья, поднял воротник тужурки, ссутулился в седле и грел руки на шее коня под густой белой гривой. Уже обученный и резвый трехлеток словно чувствовал настроение седока и тоже шел, низко опустив голову, как старый, поживший на свете мерин. Впрочем, и жеребчику было от чего печалиться: близилась осенняя ярмарка, и судьба его была предрешена…
Вместе с угасающей зарей стих ветер, и в природе наступило то состояние, когда кажется, что ты медленно глохнешь. И вместо шорохов и звуков слышен только стук крови в ушах. Онемевшие кедровки сидели нахохлившись, беззвучно падал лед с ветвей, и конь ступал по снегу, будто на кошачьих лапах.
На миг Андрею почудилось, что дорога эта ему незнакома и ведет бог весть куда; иначе как объяснить, отчего охватывает тревога и так долго тянется сумрачный лес? Ведь летом, когда ездили на покос, все было не так!..
Но конь вынес его на взлобок, и открылся широкий луг, присыпанный снегом. Сразу посветлело, а на белых вершинах скирд еще отражалась красная заря. Андрей соскочил на землю и, чувствуя, как слезы закипают в глазах, крикнул что было мочи:
— А-а-а-а!..
Голос взметнулся ввысь, откликнулся эхом от далеких лесных гребешков, усиленный многократно, загремел, низвергаясь с небес. Жеребчик навострил уши, заржал тоненько, призывно, и Андрей рассмеялся. В голове застучала одна-единственная и простая мысль: какая это радость — жить! Жить!
Он бросил повод и побежал. Под ногами хрустел ледок и желтая отава, и всюду, насколько хватал глаз, ощущалась чистота и целомудренность. Конь, взбрыкивая задними ногами, умчался вперед и на секунду встал, вскинул голову.
— Э-э-эй! — закричал ему Андрей и замахал руками.
Эхо простреливало пространство, голос звенел и осыпался на землю вместе с морозной иглой.
Но вдруг кто-то отозвался! В лугах кто-то был, и живой человеческий голос пробивался сквозь холодное эхо с небес. Андрей на мгновение замер, вслушиваясь, а жеребчик помчался к скирдам и неожиданно перевернулся через голову, наступив на повод. Он тут же испуганно вскочил, нелепый и смущенный, по-телячьи отбежал в сторону и встряхнулся.
— О-о-о! — негромко позвал Андрей, внутренне содрогаясь от мысли, что голос в пустых, осенних лугах ему не почудился.
И снова ему откликнулись. А потом Андрей различил на фоне белой скирды человеческую фигуру — зябкую, маленькую и одинокую. Расстояние было велико, но он угадал, кто это, и побежал, вновь как бы повинуясь чьей-то чужой воле.
Альбинка стояла у скирды, пряча руки в рукава овчинного кожушка, улыбалась спокойно и печально, у рта вился легкий парок. Андрей ошеломленно молчал, кровь стучала в висках, обжигая лицо, и чуть побаливал детский шрам на лбу.