Кракен пробуждается
Шрифт:
— А капитан тоже ничего! — увернулась Филлис.
— Можно подвести итог: мы провели вечер с двумя милыми привлекательными людьми, не так ли?
Филлис что-то пробурчала.
— Любимая, не ревнуешь же ты меня в самом деле? Мой талант притворяться…
— Как-то внезапно он у тебя прорезался, дорогой, — оборвала меня Филлис.
— Я всегда сочувствовал мужчинам, толкущимся вокруг тебя.
— Мне они не нужны.
— Дорогая, — заметил я спустя некоторое время, — я начинаю сомневаться, стоит ли нам еще встречаться с Милдред.
— Мм… и с капитаном тоже.
— А все-таки, что говорил тебе капитан?
— О, массу комплиментов! В нем определенно
— И все-таки, давай от дел суетных перейдем к насущным, о чем вы говорили с капитаном?
— О чем? Да, в основном, он старался держать язык за зубами, а то, что мне удалось из него вытянуть, не очень-то утешительно. Местами — просто ужасно…
— ???
— В принципе, ничего не изменилось. Ни здесь, ни там — на глубине. Во всяком случае, никто не имеет ни малейшего представления о том, что нас ждет. Неизвестность нагнетает тревогу, и наши адмиралы боятся, как бы она не обернулась паникой. Из его объяснений я поняла, что все их попытки исследования Глубин не увенчались успехом. Например — эхолокация. Они прощупали все дно, но ничего не определили. Вторичное эхо оказывалось настолько слабым, что понять — стайки ли это мелких рыб или более крупные существа — было невозможно.
Мало проку и от глубинных микрофонов: то абсолютная тишина, то невообразимое нагромождение звуков, подобное тому, что мы слышали из телебата. Помня о том, что случилось с исследовательским судном, они попытались использовать трос из токонепроводящего материала, но и он сгорел на глубине тысяча саженей. Телекамера, работающая в инфракрасном свете, расплавилась на глубине восьмисот саженей и замкнула половину их приборов, хорошо, что они догадались изолировать ее от судна.
С атомными бомбами покончено, во всяком случае — на некоторое время. Капитан сказал, что их разрешено использовать только в определенных местах — «у черта на рогах». Но все равно радиоактивность уничтожает несметное число промысловой рыбы. Рыбинспекция по обе стороны Атлантики подняла дикий гвалт и утверждает, что своими испытаниями ВМС нарушили естественный процесс миграции рыб, а заодно и всю экологическую систему. Правда, кое-кто из специалистов считает, что данных для подобных утверждений маловато, что все это может происходить и по другой причине. Бесспорно — это отразится на обеспечении продовольствием. В общем, общественность без понятия, чего еще ждать от бомб, кроме гибели рыбы и повышения цен, поэтому популярность их резко упала.
— Ну, все это мы знали и раньше, — заметил я.
— Тогда кое-что новенькое для тебя: из сброшенных бомб две не взорвались.
— И что?
— Не знаю. Но адмиралы явно перетрусили. Видишь ли, эти бомбы сконструированы так, что взрываются на заданной глубине от давления. Надежно и весьма просто.
— Значит, они не достигли области нужного давления и застряли где-то по пути.
— Все это было бы так, но дело в том, что в бомбы вмонтировано специальное устройство, срабатывающее в подобных случаях как часовой механизм. И только на этот раз произошла осечка. Вот это и беспокоит адмиралов.
— Все элементарно, мой дорогой Ватсон, — улыбнулся я, — вода попала в часовой механизм, чего-то там заклинило и…
— Во-первых, ничего там не заклинило, — холодно обрубила Филлис, — во-вторых, Ватсон — это ты, а в-третьих, видел бы ты при этом лицо Винтерса…
— Еще бы! Посеять парочку атомных бомб — не шутка, я бы на их месте тоже не прыгал от радости, — откровенно признался я. — Что еще?
— Еще три судна пропали без вести.
— Когда?
— Одно —
— Возможно, здесь нет никакой связи.
— Все может быть… Но капитан уверен в обратном.
— Сколько осталось в живых?
— Никого.
Мы помолчали.
— Что-нибудь еще? — спросил я.
— Подожди, дай вспомнить. Ах, да… Они разработали какой-то специальный снаряд убийственной силы, но — не атомный. Правда, испытать не успели.
Я с восхищением посмотрел на свою жену.
— Вот это работка, дорогая. И ты еще говоришь, что капитан держал язык за зубами! Да у тебя мертвая хватка! Может быть, тебе удалось раздобыть и какие-нибудь чертежи или рисунки?
— Глупая твоя голова. В газетах нет публикаций только потому, что никто не хочет лишний раз волновать народ. Ни одна редакция не пойдет на это. Прошлый шум-гам настолько сократил число тиражей, что теперь рекламодатели ни за что не станут рисковать. Никто ведь не собирается звонить, например, во впадину Минданао и интересоваться — не хочет ли там кто-нибудь приобрести любопытную информацию.
— Пожалуй, ты права, — согласился я.
— Иногда и вояки проявляют здравый смысл, — задумчиво констатировала Филлис и добавила: — Хотя, возможно, он и умолчал о чем-нибудь.
— Наверняка, — поддакнул я.
— А! Самое главное, — спохватилась Филлис, — капитан обещал познакомить меня с доктором Матетом.
Я сел.
— Но, милая, после нашей последней передачи Океанографическое общество пригрозило отлучением всякому, кто посмеет связываться с нами. Это же часть их антибокеровской кампании.
— Да, но доктор Матет — друг капитана, он в курсе всех дел. И мы с тобой все-таки не отъявленные бокерианцы, не так ли?
— Кто знает, совпадет ли твое мнение о нас с мнением доктора Матета? Ну, да ладно… Когда же мы встречаемся с ним?
— Полагаю, я увижу его через пару дней, милый.
— Не понял. Не хочешь ли ты сказать, любимая…
— Так мило с твоей стороны доверять мне.
— Но…
— Все, дорогой. Пора спать, — отчеканила Филлис.
Как потом рассказывала Филлис, Матет встретил ее обычными словами.
— И-Би-Си? — недоуменно воскликнул он. — Мне помнится, капитан Винтерс говорил про Би-Би-Си.
Это был довольно крупный худощавый человек с огромной шарообразной головой. Полированный загорелый лоб заканчивался, казалось, на самой макушке, и весь величественный купол его головы был обрамлен волнистыми седыми волосами. Слегка портили впечатление пучки волос, торчащие из ушей. Два горящих карих глаза, выдающийся римский нос, большой выразительный рот, тяжелый, чуть-чуть раздвоенный подбородок… — Филлис настолько образно описала мне этого человека, что я ясно представил, как он сутулится под тяжестью своей невообразимой ноши.
На его вопрос Филлис вздохнула и в очередной раз пустилась в рутинные объяснения о различии двух радиовещательных компаний, уверяя, что спонсорство отнюдь не означает продажность и бессодержательность. Матет нашел, что это новая и любопытная точка зрения. Тогда Филлис процитировала лучшие фрагменты из наших самых популярных передач, перечислила имена всех знаменитостей, которые когда-либо давали нам интервью, и постепенно, шаг за шагом, ей удалось убедить доктора, что мы — достаточно милые и даже мужественные люди, сражающиеся во славу передовых идей науки. А когда Филлис заверила, что имя доктора Матета не будет упомянуто ни при каких обстоятельствах, он понемногу разговорился.