Кракатук
Шрифт:
Когда я рванула обратно, было уже слишком поздно – Энди оказался на удивление проворен. Стремительно скользнув за порог, он быстро захлопнул за собой дверь. Даже сквозь собственные крики и звуки ударов я различила тихий щелчок.
– Я на тебя не селвусь… Плавда… По… пофему ты так клифиф? – было заметно, что моё поведение горбуна заметно смутило. Его голос едва просачивался сквозь доски. – Ты… ты не умееф иглать, я флазу это понял… Но я тебя не виню… Феез пау фясов собеутся гофти, и я вейнуфь… А пока фто епетиуй, ведь ефё фтойко въемени… Мамофька никогда бы мне фтойко не дала…
Энди
– Я должна идти в лес! – кричала я, дрожа и плача. – Энди, прошу, отпусти меня! Мой друг попал в беду! Он там, среди деревьев, и я не знаю, что с ним! Прошу, Энди, открой!
Я кричала и умоляла. Снова и снова. Но чем дольше я это делала, тем большей решимостью наполнялся горбун. Когда он заговорил вновь, его голос впервые за всё время наполнился холодом.
– Ты офтанефся фдефь и будеф епетиовать… Фьетофь фебя не увидит, Фьетофь не будет фейдится… Он пофти бойфе фдефь не бывает, он пофти ффегда фпит… И… и я не могу лазофяовать Утитея внофь… Ефьи ты фахофефь куфать, отклой велхние яфики… А тепей мне нуфно готовиться… Плофу, не клифи бойфе. Феводня уыбнутьфя ффе дуфы…
ДЕЙСТВИЕ 6
Улица Хей Бакке, церковь преподобного Трифона Печенгского (29 ноября 1984 год, 00:07).
«Сегодня улыбнутся все души…»
Жуткая фраза бесследно растворились во мраке, и Энди ушёл, – и уже вскоре, буквально через несколько минут, я различила отдалённые ритмы органа. Будто попавший в лапы великана сверчок я зашлась отчаянными криками, но очень скоро они иссякли и смешались в бездумном ожидании чего-то скорого и неизбежного. Вскоре высохли на осунувшемся лице и слёзы. Вычертив на моей бледной коже неровные полосы, они стянули её, будто резиновой маской, и, чтобы её разорвать, я крепко зажмурила глаза. Ну а орган всё надрывался, не обращая на пленённую кроху никакого внимания. Вот же бесчувственная громада! Приложив ухо к двери, я вслушивалась в её тяжёлые удары, будто могла хоть как-то понять. Но куда там – мелодия была столь неразборчива и обрывиста, что уловить её настрой казалось совершенно невозможно.
И всё же прошло время, – и волей-неволей звуки далёкой музыки меня немного успокоили. Способность относительно здраво размышлять вернулась ко мне маленькой тихой мышкой – пугливой, норовящей вновь сбежать.
Превозмогая отвращение, я склонилась к ухмыляющемуся черепу. Будто предупреждая, он оскалился мне своей щербатой пастью, но я, вопреки всему подхватив весельчака краем одеяла, усадила его себе на колени. Теперь свет, пробивающийся сквозь трещины и глазницы, раздался вширь и позволил мне осмотреться.
«Спасибо, головешка», – шелестнуло бесцветно в мыслях, и я принялась озираться.
Латунные подсвечники и восковые палочки. Много восковых палочек. И кипы отсыревшего папируса. А дальше снова палочки цвета ушной серы.
Чем дольше я смотрела, тем больше замечала. В целом, внешний вид крохотной комнатки вряд ли отличался от вида всех прочих церковных коморок… если бы не тлетворное влияние её безызвестного обитателя.
А
Меня трясло от ужаса, но в то же время я живо воображала, как мог выглядеть безумец, который вздумал сотворить с несчастным закутком столь жуткие вещи, и чем он руководствовался, когда выводил на тёмных стенах контуры чудовищ. Непознанный, и оттого до жути притягательный. Таким был «Он» – тот, кто очень любил собак и почти всегда спал. И имя…
Как Энди сказал?
«Фьетофь»… По всей видимости, Светоч.
Светочем звали прежнего жильца церковной коморки, и, судя по всему, это тёплое прозвище было прямой противоположностью чёрной, как смоль, натуры таинственного «любителя собак».
Некоторое время я с содроганием натыкалась взглядом на излишне правдоподобные изображения тварей, пока не заметила предмет, выбивающийся из всего остального окружения своей полной к нему непричастностью – шарманку.
Помещение было совсем крохотным, но подрагивающая свеча внутри черепа всё же не могла в должной мере осветить все интересующие меня детали. Пришлось перенести моего костяного «друга» ближе. Я подобралась к музыкальному инструменту максимально тихо, будто опасалась, что он рассыплется от любого лишнего движения. Я оказалась рядом, и только тогда получилось рассмотреть шарманку во всех её немногочисленных деталях.
Размышляя над тем, откуда мог в церкви взяться столь редкий механизм, я не без любопытства изучала вычурные изгибы и вязи. Шарманка наверняка помнила многое, – то была изрядно обрюзгшая ворчливая дама с выцветшим чёрно-белым пейзажем на глянцевой боковине. Восседала дама, как и полагалось, с важным видом на двухколёсной тележке, но в целом, больше ей гордиться было и нечем. Тяжёлая изогнутая ручка с правого бока была единственным доступным компонентом управления машины, – да и тот оказался полностью непригодным. Я долго пыталась сдвинуть ручку с места, провернуть её по кругу, но рухлядь была непреклонна. Уж слишком долго она не вгоняла в тоску случайных прохожих своей неторопливой мелодией, слишком давно пылилась в этой тёмной комнатке в полном одиночестве.
– Давай же, проклятая! – шипела я сквозь стиснутые до скрипа зубы. Я прекрасно понимала, что музыка была моим единственным шансом на спасение, но что бы при этом не делала, – все мои старания оказывались тщетны. Начало концерта неминуемо приближалось, я всё больше злилась и боялась, а шарманка, соответственно, молчала.
«Придёт время, и тебя сожгут вместе с этой сраной церковью…» – заворочалась тяжёлая мысль в шумящей от волнения голове.
Спустя несколько минут отчаяния я почувствовала, что выдохлась, и силы оставили меня окончательно. Оставалось полагаться лишь на везение и собственный ум. Машинально погладив ухмыляющийся череп на коленях, я принялась колесить по комнатке и осматривать всё, что в ней находилось.