Крах

Харт Жозефина

Умница Ингрид, подумал я, как ты умеешь удивить меня.

— Может быть, все это сойдет на нет. О Боже, я так надеюсь. Едва могу вынести эту мысль. Анна в роли невестки. А ты?

Я молчал. Идея казалась слишком абсурдной. Но вопрос требовал ответа.

— Нет, я полагаю, нет, — проговорил я. И мы оставили этот разговор.

12

Я вымыл лицо Анны, оно было влажным и без краски, позволил бежать воде по ее волосам. Долгие часы мы сражались на баррикадах наших тел. Битва окончилась, я лежал рядом с ней.

— Анна, пожалуйста…

расскажи мне… кто ты?

Последовала долгая тишина.

— Я то, что ты пожелаешь, — протянула она.

— Нет. Я не об этом.

— Нет? Но для тебя я такая. Для других — иная.

— Для других? Ты иная?

— Мартин. Мой отец, моя мать. — Она сделала паузу — Моя семья. Друзья моего прошлого и настоящего. Так же как для любого другого. Для тебя пусть будет так.

— Мартин знает больше? Он видел твою семью, твоих родителей?

— Нет. Он спросил однажды. Я ответила, что нужно любить так, словно он хорошо знает меня. А если не сумел бы — ну тогда…?

— Кто ты?

— Ты продолжаешь спрашивать? Ладно, это совсем просто. Имя моей матери — Элизабет Хантер. Она — вторая жена писателя Вилбура Хантера. Они с Вилбуром живут довольно счастливо на западном побережье Америки. Я не видела ее уже около двух лет. От этого я не страдаю, нет, да и она, я верю, тоже. Мы переписываемся от случая к случаю. На Рождество, Пасху и день рождения я звоню. Отец мой был дипломатом. Ребенком я невероятно много разъезжала. В школу пошла в Суссексе, каникулы проводила где придется. Я не была слишком расстроена, когда родители развелись. Несомненно, мой отец мучился, когда у матери произошло это дело с Вилбуром, но он скоро наверстал, женившись на тридцатипятилетней вдове с двумя детьми. Потом они произвели на свет дочь, Амелию. Как-то, воспользовавшись случаем, я навестила их в Девоне.

— Ты единственный ребенок?

— Нет.

Я ждал.

— У меня был брат, Астон. Он покончил с собой, перерезал вены на запястьях и горло в ванной наших римских апартаментов. Невозможно истолковать это неверно. Это не был крик о помощи. В то время никто, кроме меня, не знал причины. Тебе скажу. Он пострадал от неразделенной любви ко мне. Я пыталась облегчить эту боль своим телом… — Она остановилась, потом продолжила in staccato [2] . Его страдание, моя глупость… наш стыд… Он убил себя. Это вполне закономерно. Вот моя история. Пожалуйста, не спрашивай больше. Я рассказала тебе в надежде, что это предостережет тебя. Я была совершенно разрушена. Пережившие трагедию люди опасны. Они знают, что могут выжить.

2

Резко; отрывисто (музык. термин) (итал.).

Долгое время мы молчали.

— Почему ты сказала «закономерно», что Астон покончил с жизнью.

— Потому, что я понимаю. Я несу это знание в себе. Не то чтобы я ревностно хранила эту историю, просто не хотела рассказывать о незнакомом тебе мальчике.

— Это делает тебя опасной?

— Все пострадавшие люди опасны. Способность выжить делает их такими.

— Но почему?

— Потому что в них нет жалости. Они знают, что другие смогут

выжить, как они сами.

— Ты предупредила меня.

— Да.

— Но ведь это не был акт жалости?

— Нет. Ты так далеко зашел по дороге, идущей вниз, что все предостережения бесполезны. Рассказав тебе, я стала чувствовать себя легче. Хотя это неправильно.

— А Мартин?

— Мартин не нуждается в предостережениях.

— Почему?

— Потому что Мартин не задает вопросов. Ему вполне хорошо со мной. Он оставляет мне мои секреты.

— А если бы он узнал правду?

— Какую правду?

— О нас с тобой.

— А, эту правду. Есть и другие правды.

— Кажется, ты приписываешь Мартину достоинства, которых я не замечал — зрелость и самодостаточность.

— Да. Ты просто не видел.

— А если ты ошибаешься в отношении него?

— Это было бы трагедией.

О ее теле мало что можно сказать. Это была ее сущность. Я не мог выносить отсутствия этого. А наслаждение было возможно лишь от случая к случаю. Я бросался на нее, словно припадая к земле. Принуждал ее тело удовлетворять меня и видел, как оно наполняется силой, более могущественной, чем можно было ожидать. Голодный, я хотел удержаться на расстоянии от нее, слабый от гнева из-за того, что мог получить желаемое.

И каждую встречу с ней оплетали нити уверенности в том, что моя жизнь подошла к концу. Она завершилась в ту первую секунду, как я увидел ее.

Это было время вне бытия. Пряное и едкое, оно просочилось сквозь все мои прошлые годы, сжигая и разрушая.

13

Мне открылась дверь в тайное подземелье. Хранимые там сокровища были огромны. Их цена — чудовищна. Я знал, что все ряды защиты, выстроенные мной так заботливо — жена, дети, дом, профессия, — стоят на зыбком песке. Ни разу не свернув с дороги, я проделал путешествие сквозь годы, держась границ общепринятого.

Знал ли я об этой тайной двери? Была ли ложь моим основным грехом? О нет, скорее — трусость. Но лжец знает правду. Малодушный осознает свой страх и бежит.

А если бы я не встретил Анну? Что за провидение, заставившее так страдать всех, находившихся рядом!

Но Анна уже появилась. И я был вынужден открыть дверь в мое тайное. Я желал своего времени в этом подземелье, слышал песню, звучавшую во мне от головы до кончиков ног; знал неистово кружащихся танцоров под изумленными взглядами шокированных зрителей; падал все глубже и парил все выше и выше в этой единственной реальности, ослепительно вспыхнувшей во мне.

Есть ли невозможная ложь? Какая вера может быть драгоценна? Существует ли ответственность, столь огромная, что может отказаться от этого единственного шанса жить в вечности? Увы мне и всем, кто знал меня. Ответ был один — нет.

Анна влекла меня к странным, невероятным желаниям. Без нее стало трудно дышать. Я буквально рождался заново. И поскольку рождение всегда насильственно, я не искал доброты и не надеялся.

Внешние достижения нашего бытия достигаются неистовым насилием. Боль обращается в экстаз. Скользящий взгляд в наслаждение. Вызывающая глубина глаз и рта вела нас с Анной все дальше, отравляя властью творить наш собственный великолепный мир.