Крах

Харт Жозефина

Собирала разбитое тело, защищала, скрывала лицо. Первые шаги на пути к выживанию. Беда, поймавшая ее в стальные тиски, была настоящей, реальной бедой. Уничтоженное тело, возрожденное яростью и неспособное переключиться, причиняло страдание, медленно и болезненно ее истощавшее. Внутренние раны, причиненные смертью любимых, никогда до конца не зарастают, они способны открываться вновь. Боль медленно устает и засыпает, но умереть она не может. Временами она перерастает свою тюрьму, и обнаруживается связь между заключенным и его тюремщиком. Я знаю, что только сейчас, только теперь Ингрид родила мне Мартина. Прошлой ночью

я заключил в себя его смерть и вырвал это рождение из ее рук. А должен был оберегать. Она была свободна от гнева, без вины виноватая. Ингрид боролась с болью. И даже если бы победила боль, она осталась бы жить. И жизнь не была бы подвигом.

— Я подумал, будет лучше, если я отвезу тебя, — проговорил Эдвард.

— Ты тоже можешь ехать с нами, папа. Но я хочу, когда увижу Мартина, быть с его отцом.

Эдвард кивнул и отвернулся, скрывая слезы. Старый человек, потерпевший крушение под конец жизни. У него не оставалось шанса. Рана была смертельной. Эдвард не сможет выжить. Я вспомнил старую китайскую поговорку: «Кого можно назвать счастливым прежде его смерти?» Долгая жизнь Эдварда, пережившего свою жену, заканчивалась так жестоко, я видел, как жизнь угасает в его глазах. Остальное не заставит себя ждать.

Лондон не место для смерти. Мы ехали по шумным улицам, забитым машинами, спешащими в офисы и школы, автобусами, выгружающими вереницы людей между серыми коридорами зданий и минующими безумное многоцветье заведений, где одевают тела и где их питают. Ни один из этих маршрутов не совпадает с дорогой в морг. Там лежит тело, которое ты должен похоронить, все, что осталось от жизни, которую ты любил.

Маленькие знаки уважения остались от моего прежнего мира. Мы были встречены с почтением. Тихо нас провели к тому, кто так недавно был Мартином. Сознание своего долга и тишина необходимы перед лицом смерти. Для слез и криков нет места — они нереальны, только эхо, отзвук горя, ведущего начало от первой смерти. И так бесполезны сейчас.

Мы стояли тихо, эта женщина и я, глядя на захолодевшую красоту нашего сына. Мы вглядывались в его лицо, уже принадлежавшее смерти. Его бледность и его черные волосы, его точеные черты были теперь подобны мраморной голове юного бога.

Я не знаю, как долго мы там стояли. Наконец Ингрид шевельнулась. Медленно, с иссохшими глазами и губами, она поцеловала сына. Посмотрела на меня и взглядом дала разрешение мне. Но я не мог. Поцелуй Иуды предназначен живым. Я не мог осквернять своего сына и после смерти.

Мы не вернулись домой. Чемоданы упаковал Джонатан. Шоферы включили зажигание, и, мягко защищенные окружавшей их роскошью, Ингрид, Салли, Джонатан и Эдвард, набирая скорость, отъехали в Хартли, навстречу благословенной нежности деревни. К новой жизни. Жизни после Мартина. Первый тур их путешествия начался.

35

Я добрался до квартиры Эдварда. Через некоторое время мой министр посетил меня там. Мне было вручено частное письмо премьер-министра. В тоне письма была приличествующая случаю доброта, гуманный акт отстраненной симпатии. В нем было благоразумие и сдержанность моего прежнего, потерянного мира. Их старый протеже, соперник по колледжу, все дальше и дальше отдалялся от них; падал, минуя ступени власти и успеха, сквозь мембраны благопристойности и обыденности в лабиринт

ужаса. В его запутанных поворотах таились разврат, жестокость, смерть. И что страшнее всего — хаос.

Но приличные люди стараются совершать только приличные поступки. А все мои знакомые были вполне приличными, порядочными людьми. Они пытались объяснить мне, что я терял. Один из них с отчаянной искренностью говорил мне очень приличную ложь.

— Вы способны пережить это. Повремените с отставкой. Вы слишком поспешили — И его голос, полный сострадания, звучал очень правдиво.

Позвонил Эндрю.

— Бумаги следуют обычным порядком. Рядом с твоим домом около десятка журналистов и фоторепортеров. Они скоро будут в Хартли и тогда, вероятно, узнают, где ты сейчас.

— Что, если я попрошу Эдварда запереть ворота в Хартли?

— Идеально.

— На что я могу рассчитывать?

— Полный порядок. Центральные газеты сконцентрируют внимание на твоей карьере и отставке. Правда, газета Мартина непременно напишет о трагедии, случившейся прямо перед свадьбой. Со множеством намеков. Они не нашли тебя, случайно, обнаженным? Другие будут говорить весьма уклончиво. Только что не называя тебя убийцей. Ты и Анна появитесь на первой странице «Новостей». Будут подразумеваться… ну, как бы это сказать, сексуальные игры, что ли. О, Боже! Впрочем, все равно как, я предупреждаю тебя. Они распнут тебя.

— Как долго это может продолжаться?

— В конце концов, разумеется, отзвучит. Анна исчезла. После похорон разговоры поутихнут. Правда, и дальше пресса будет наблюдать за ходом следствия.

— Да, скорее всего.

— Другим углом, под которым каждая сука захочет рассмотреть эту историю, будет твой брак. Действительно ли вы с Ингрид были вместе? Состоится ли развод? Журналистское расследование для улучшения общества, ты знаешь, что это такое.

— Итак, от недели до десяти дней?

— Да, около того.

— И до конца моей жизни! Эндрю, мне нужно будет поговорить с тобой об очень многих вещах, но после похорон.

— Я могу что-нибудь сделать до того?

— Нет. Я благодарен тебе за все то, что ты уже сделал. Боюсь, я должен сейчас уйти. Мне необходимо привести в порядок множество дел.

Совершенно отчужденно я договаривался о похоронах моего сына в Хартли. С помощью Эдварда приблизился день, когда Мартин навсегда будет потерян для нас. Потом я еще раз говорил с матерью Анны. Она решила, что будет лучше, если она не посетит похороны. Мы попрощались.

Эдвард поручил кому-то доставить меня в его хозяйство. Поздней ночью я отправился в Хартли.

Под впечатлением смерти призрачные тени деревьев вдоль дороги вызывали ужас. Боль от потери Мартина была равна страстной тоске по ней. Имя, которое мой внутренний голос постоянно выкрикивал, было Анна, Анна, Анна. Но слезы, которые я ронял, были о нем.

36

Мы тихо и спокойно прожили следующий день, казавшийся таким обычным. Ели, выпивали, гуляли, купались. Мы занимали себя этими нормальными действиями, отдавая им куда больше времени и внимания, чем обычно, превращая их в ритуал. Сочли возможным готовиться к церковному обряду и похоронам урывками, выдерживая короткие натиски звонков и встреч. У Эдварда были две параллельные линии, и главный телефон был отключен.