Крах игрушечной страны
Шрифт:
— Ваша честь, — вмешался я, — очки являются частью товарного вида медвежонка. И в качестве таковых…
— Это будет решать суд. Давайте дослушаем показания.
— Благодарю вас, ваша честь, — поклонился Бреккет.
— Мисс Камминс, — вернулся я к прерванной теме, — вы владеете этими спецификациями?
— Я заплатила за их проектирование и взамен приобрела все права на эти чертежи и их использование.
— Известно ли вам, использовались ли прежде такие чертежи кем-нибудь другим?
— Насколько мне известно — нет.
— Известно ли вам, использовал ли кто-нибудь прежде подобное приспособление в виде очков для
— Насколько мне известно — нет.
— Очки, будучи надетыми, создают впечатление, что косоглазие исправляется. Использовал ли кто-нибудь раньше это приспособление подобным образом?
— Насколько мне известно — нет.
— Вы первой придумали применить его в подобных целях?
— Да.
— Вы пришли к этой мысли самостоятельно?
— Да.
— Что составляет самую суть закона об авторском праве, — констатировал я. — Оригинальная манера исполнения, сознанная незави…
— Решение вопроса о сути закона об авторском праве находится в компетенции суда, — перебил меня Бреккет, — а не в…
— Протест принят, — сказал Сантос. — Следите за своими выражениями, мистер Хоуп.
На задворках этого дома — как и почти всякого жилого дома, построенного в сороковые-пятидесятые годы, — воняло плесенью и гнилью.
Дом был построен из шлакоблоков и выкрашен белой краской. Там, где плесень угнездилась особенно давно, появились зеленовато-серые полосы.
Над входом в каждую секцию — по подсчетам Уоррена, их было двенадцать на каждом этаже, — на прогнивших столбах, изъеденных к тому же термитами, красовался рифленый навес из зеленого пластика. Уоррен осторожно вошел в длинный коридор. Осторожно — поскольку единственной деталью внешности, не поддающейся перемене, был его цвет кожи.
Можно попросить у приятеля напрокат помятую красную «субару», можно переодеться в бежевый тропический костюм, придающий тебе вид заезжего торговца недвижимостью или банкира, который зашел позвонить, но если ты негр, ты все равно будешь неуместно выглядеть в доме, в котором все жильцы белые. Потому Уоррен очень осторожно прошел по длинному коридору — лучи солнца пронизывали пластик, и окрашивали пол и нижнюю часть белых стен в ядовито-зеленый цвет. Уоррен молился, чтобы ни одна из дверей не отворилась, и в коридор никто не вышел. Он был чернокожим, который тайком проник в здание без позволения владельца либо жильца, но он не был грабителем, и ему не хотелось бы, чтобы его приняли за такового.
В бумажнике у Уоррена лежала ламинированная карточка, выданная в соответствии с 493-м пунктом статута Флориды. Она давала своему владельцу право вести расследование и собирать информацию в различных обстоятельствах не-криминальными способами, подробно перечисленными в статуте. Теперь Уоррен достал эту карточку из бумажника, чтобы с ее помощью открыть дверь двадцать четвертой секции — ее секции. Он ловко просунул карточку между дверным косяком и язычком паршивенького замка, вдавил язычок и почувствовал, что дверь подалась. Потом Уоррен проскользнул в секцию и сразу же закрыл за собой дверь.
У него бешено колотилось сердце.
Сидни Бреккет спросил у Лэйни, правда ли, что идея так называемого первоначального медвежонка Глэдли была разработана ею еще в то время, когда она работала в фирме "Тойлэнд, Тойлэнд". Лэйни с негодованием отвергла это предположение. Бретт и Этта
Сорокачетырехлетний Бретт Толанд был одет в элегантный синий блейзер и серые брюки — и то и другое пошито у хорошего портного, — и в белую рубашку, расстегнутую у ворота. Туфель не было видно из-под стола, но я не сомневался, что это хорошие кожаные туфли с тиснением.
На загорелом лице выделялись синие глаза — две блестящие льдинки.
Густые светлые волосы были тщательно уложены. Он держал жену за руку.
Они являли собою дивную картину сплоченности перед лицом угрозы со стороны наглой самозванки Лэйни Камминс.
В калузском обществе их зачастую называли лордом и леди Толанд, хотя они отнюдь не принадлежали к британской аристократии. Несомненно, их можно было назвать весьма гостеприимными хозяевами — я вспомнил один их прием: лужайка перед их домом стоимостью не в один миллион долларов была увешана гирляндами японских фонариков; на ней было расставлено больше пятидесяти столов, и на каждом стояла изящная чаша с плавающими в ней золотыми рыбками. На приеме присутствовал сам губернатор штата.
За приглашениями на их феерии охотились, как за билетами на Большой Кубок. Но я лично чувствовал себя как-то неуютно в этой роскошной обстановке — может, потому, что вырос я в Чикаго, в небогатой семье.
Возможно, человек не в силах окончательно избавиться от бедности.
Этта Толанд…
Этт и Бретт — так их звали близкие друзья, нежно любящие семейство Толандов, и их особняк на рифе Фэтбэк, и их вечеринки, и их теннисный корт и плавательный бассейн, и их девяносточетырехфутовую яхту «Игрушечка», и их частный самолет, не обладающий именем собственным, хотя и у самолета, и у яхты — на фюзеляже и на транце сответственно, — красовалась эмблема их фирмы: две куклы, сидящие рядком, светловолосый мальчик и темноволосая девочка, оба сияют улыбками. Та же самая эмблема была изображена на ярлыке, привешенном ко второму игрушечному медвежонку, сидевшему сейчас у меня на столе, — мальчик и девочка, над головами полукругом выгнулось слово «Тойлэнд», и второй такой же полукруг у них под ногами. Фирма "Тойлэнд, Тойлэнд", принадлежащая Этте и Бретту Толандам. Они пришли сюда, чтобы опровергнуть иск Лэйни Камминс, обвиняющей их в нарушении авторских прав и незаконном использовании торговой марки.
Волосы тридцатисемилетней Этты были такими же черными, как у куклы-девочки на эмблеме фирмы. Прямые черные волосы по плечи, высокие скулы, темные миндалевидные глаза и великолепные губы, подчеркнутые кроваво-красной помадой, придавали ее внешности какой-то восточный оттенок, хотя в девичестве Этту Толанд звали Генриеттой Бехерер, и предки ее происходили из Германии. Впрочем, это не помешало конкурентам и недоброжелателям прозвать ее Леди-Дракон. Ходили слухи, что Бретт встретил ее на ярмарке игрушек в Франкфурте — она была продавщицей в павильоне фирмы братьев Герман. В это жаркое сентябрьское утро Этта в своем шелковом костюме цвета сумерек и темно-синей шелковой блузе с воротником-шалькой выглядела холодной, полной самообладания, деловой и очень женственной. Ее левая рука лежала на руке мужа, а золотая запонка указывала, где заканчивается рукав ее жакета.