Козырной день
Шрифт:
«По характеру добрый, отзывчивый, вежлив со старшими (кстати, все убитые были гораздо старше его). Участвовал в конкурсах песни, в смотрах художественной самодеятельности, в субботниках и воскресниках по уборке школьной территории. За хорошую работу объявлена благодарность директором школы».
Во какого юношу судить собрались!
А в общем-то всю эту компанию можно назвать достаточно коротко: спасайте, кто может! И спасают, понимая бессмысленность, понимая бесполезность. Но уж очень настойчивы родители, как им отказать, у них такое горе, такое горе…
– А вам не страшно оставаться
– Почему мне должно быть страшно? – говорит следователь, отбрасывая со лба светлые волосы.
– Ну, в общем-то не обычного преступника допрашиваете, у вас такого не было, наверно, никогда и не будет… Я ведь могу с вами что угодно сделать. У вас там где-то кнопочка сигнальная, конвоиры набегут… Так я за несколько секунд с вами управлюсь, а. Надежда Петровна?
– Нет, Нефедов, все равно не страшно, – улыбается Соцкова.
– Что бы я с вами не сделал, что бы я вообще не натворил, до двадцать восьмого августа, когда мне восемнадцать исполнится, все равно больше десяти не дадут, а десять я уже заработал. До конца августа у меня руки развязаны. Надежда Петровна. Вы поосторожней со мной, повежливей, а то я и осерчать могу… – улыбчиво говорил Нефедов.
Надежда Петровна признается, что ей стало немного зябко, когда Нефедов сказал, что до конца августа может натворить все, что угодно. Он растопырил пальцы и так посмотрел на них, словно прикидывал, какую им еще работу дать. Потом посмотрел на Соцкову, ухмыльнулся. Теперь она знает, как ухмыляются убийцы – с какой-то своей мыслью, невнятной такой, еще не осознанной, почти ласковой.
– Ладно, Нефедов, – Сказала тогда следователь. – Расскажите, как все произошло.
– Интересно?
– Ничуть. Спрашиваю только потому, что обязана. Протокол требует.
– Вы, наверно, думаете, что я всех ухлопал? Ошибаетесь, только двоих. Дергачева и его жену. А кому нужен этот никудышный слесарь? Жена его тоже… Меня еще благодарить должны.
– За Жигунова тоже?
– Старика я не трогал. Там по пьянке получилась очень смешная история – Дергачев приревновал к Жигунову свою беременную бабу. И ухлопал старика. Разволновался, выпить захотелось. А червивка кончилась. Но он знал, что бутылка есть у Свирина. А тот не отдает. Последняя бутылка, можно понять человека! Дергачев вырвал у него эту бутылку и – по темечку. А купил ее, между прочим, я! Мы со Свириным собирались идти к нему ночевать. Мне обидным показалось, что Дергачев так распорядился моей бутылкой… Ну и вроде того, что я сильнее оказался.
– Трезвее?
– Это само собой, – горделиво ответил Нефедов.
– И сильнее его жены?
– Лишний свидетель. Нельзя оставлять. Пришлось расстаться, – он шаловливо улыбнулся. – Зато и пожил месяц…
– Да, тут об этом подробно рассказано, – Надежда Петровна положила руку на пухлый том. – Сколько же вы тогда выпили?
– Ну как… Сначала Свирин купил шесть бутылок червивки, потом сходил и купил еще бутылку водки… Когда он пошел на третий заход, то принес четыре червивки и одну бутылку водки, а потом еще две водки. Но выпили мы не всю, потому что одну бутылку Дергачев разбил о голову Свирина. Ну и это… И Жигунов, и Дергачев к тому времени уже хороши были, а когда и выпили, конечно, того, расслабились. Пришлось мне с ними разобраться по-мужски.
– Оставьте! –
Действительно, был такой случай. Когда решили провести очную ставку с Михаилом Жигуновым и устранить противоречия в показаниях, Нефедов пришел в ужас. Он обещал дать все показания, какие только требуются, лишь бы они не расходились с показаниями Жигунова и таким образом устранить саму возможность встречи.
– В чем дело, Нефедов? – не поняла вначале Соцкова. – Чего вы разволновались? Я задам вам несколько вопросов, вы ответите, подпишите… Не бойтесь Жигунова, не может он так просто убить вас. В этом нет ничего страшного.
– Он меня убьет! Вы понимаете, только увидит меня, сразу бросится и убьет за своего отца!
– Ну, Нефедов, успокойтесь… Вы же на голову – Не убьет, так по морде даст!
– По чьей? – не удержалась Надежда Петровна.
– По моей, по чьей же еще!
– Ну, это не такое уж страшное наказание за то, что вы сделали с его отцом, а?
– Да! Вам Хорошо говорить!
Вот такие неожиданные превращения. Отчаянный убийца оказывается не менее отчаянным трусом. Пришлось в кабинет ввести конвоиров, которые как бы обеспечили безопасность Нефедова. А Жигунов, кстати, провел очную ставку очень достойно. Ответил на вопросы, подписал показания и ушел, не взглянув на Нефедова. А тот лишь тогда и пришел в себя.
– Надо же, – как-то обронила Соцкова, – ведь вы, Нефедов, еще совсем молоды…
– Что вы! – воскликнул тот искренне. – Это только с виду.
Хотя по закону он назывался несовершеннолетним, в деле есть доказательства, что уже с шестнадцати лет у него был серьезный опыт взрослой жизни – опыт насильника, пьяницы, дебошира, грабителя. И не сходившая с его губ шаловливая улыбка на самом деле прикрывала другую ухмылку, жесткую и безжалостную.
Дело Нефедова попало к Надежде Петровне Соцковой, когда преступник уже был задержан. Поэтому при подготовке его к судебному процессу, ей предоставилась нечастая возможность больше внимания уделить внутреннему миру Нефедова, попытаться понять, что же произошло девятого марта в доме Жигунова.
В его рассказе больше всего поражает циничная откровенность. Обычно преступники лукавят, стараются убедить всех в собственном раскаянии. Этот же, понимая, что никакое раскаяние ему ничего не даст, претендовал на некую исключительность. Он терял самообладание, когда Надежда Петровна отказывалась видеть в нем и в его преступлении какие-то особые качества сильной личности.
– С моей стороны, это не было приемом, вовсе нет, – говорит Соцкова. – Он и в самом деле был самоуверенным, нагловатым, недалеким парнем, с ограниченным пониманием о жизни, о событиях, которые происходят вокруг, о самом себе. Кто-то когда-то сказал ему, что он красивый. Наверно, у каждого бывают случаи, когда любящий человек говорит нам, что мы красивы. Это приятно, это воодушевляет, придает силы, но Нефедова же просто заклинило! Все свои заключения, доводы он обосновывал именно тем, что он красив. Согласитесь, чтобы так думать, чтобы так вести себя, действительно нужно быть.., слегка глуповатым. Будь он поумнее, поглубже духовно, он и жил бы иначе.