Кожаные башмаки
Шрифт:
Молча он одевается и на цыпочках выходит из дому, садится в санки, отталкивается и летит по улице. Беззвучно вспыхивают снежные огоньки под полозьями. Ого, как расскользились санки! Миновали деревню, скользят по степи, всё дальше, дальше, к самому краю земли. На краю земли снег такой белый, что кажется синим. По синему снегу ходят серые гуси. Миргасима увидали, закричали, загоготали:
«Ре-ре, пе-пе, ти-ти, тиция! РЕПЕТИЦИЯ!»
Миргасим дёргает вожжи:
«Домой! — хочет завернуть санки. — Домой, домой!»
Куда
«Стойте, погодите!..»
Не слушают, тащат санки между туч, между звёзд.
«Эй, хоть на Луне остановитесь!»
Нет, обогнали Луну, летят дальше. Куда? К зелёной планете, к прекрасной Чулпан.
— Миргасим, Миргасим! — слышит он сквозь облака, сквозь тучи далёкий зов. — Миргаси-и-им!
Кто-то обнимает его, целует. Он дерётся, брыкается, кричит:
— Оставьте меня, дайте сон досмотреть!..
— Правда, оставим его, — гудит чей-то густой голос, — у нас ведь ещё целые сутки впереди!
Кто это говорит? Во сне послышалось или наяву? Почему вдруг задрожал, испугался Миргасим? Где, когда слышал он этот низкий, мягкий голос? Голова кружится, руки слабеют. Миргасим падает, падает, летит вниз кувырком. И вдруг приземляется. Он лежит на зелёном лугу, а вокруг звенят луговые колокольчики. Ах, какой кругом запах! Должно быть, траву скосили, она чуть подсохла на солнце… Но ни гусей, ни санок. Как же вернётся Миргасим с этой зелёной планеты к себе в избу? В ужасе он просыпается.
Терпкий, непривычный, таинственный запах пропитал подушку, одеяло, избу. Затуманились звёзды, ускользнули санки, улетели гуси. И только запах, стойкий, чудесный, ощущается наяву ещё сильнее, чем во сне.
Чем это пахнет?
Миргасим осмотрелся, увидал возле своей постели солдатский вещевой мешок, а рядом с мешком — длинный свёрток, опоясанный верёвкой. Понюхал Миргасим вещевой мешок — нет, не то… Понюхал свёрток — ой! Запах тот самый, что на планете.
«Пахнет слаще земляничного мыла, вкуснее даже, чем леденцы».
В комнате так тихо, что Миргасим слышит, как вздыхает тесто в укрытом шалью горшке.
«Уже подходит. Когда же его поставили? Ночью? А зачем? Говорят, Новый год в нашу деревню поздно вечером придёт, для чего же с утра печку затопили?»
Бабушка сидит, поджав ноги, на сэке. Она сегодня тоже с утра как на праздник нарядилась. На ней новое, ни разу не стиранное платье. Беззвучно шевелятся её губы, в пальцах чётки.
«Почему она молится? Сегодня праздник будет советский, песни надо петь, а не молиться».
Мать, похлопывая ладонью по краю сита, просеивает муку.
«Ура,
Тикают ходики, качается маятник. Маленькая стрелка подошла к семи, большая — к двенадцати.
«Уже семь часов утра, Зуфер и Шакире на репетицию пошли, должно быть. А-мама всё ещё дома. Кто подоит за неё коров на ферме? Молодых доярок мама учит: «Ты своих коров знаешь, и коровы знают тебя. Чужим рукам твои коровы молока сполна не отдадут». Почему же сама оставила сегодня своих коров на чужие руки?»
Мука сеется, сеется, выплывают из сита тонкие, прозрачные облака, снегом оседают на доске.
Вот сняла мама шаль с горшка, вывалила тесто на побелевшую от муки доску, сделала круглый шар, прикрыла полотенцем. И начала картошку варёную разминать, лук крошить.
«О-о, значит, не лепёшки это будут — пироги».
Миргасим отбрасывает одеяло:
«Пока я спал, война кончилась, что ли?!»
Он вскочил и босой подбежал к столу:
— Мама!
Она приложила припудренный мукою палец к губам, глазами показала на ситцевую занавеску, за которой помещается кровать для гостей, и прошептала чуть слышно:
— Вчера вечером брат Мустафа приехал. Он ещё спит…
— Брат Мустафа? — шёпотом повторяет Миргасим. — Мустафа приехал?
Он замолкает, но только на мгновение и вдруг говорит громко:
— А меня почему не разбудили? Разве ты, мама, не знаешь, я никогда не сплю! Я не спал, — в голосе слышатся слёзы, — не спал, а меня не разбуди-и-и-ли!.. Почему-у-у?
— Потому что уж очень сильно ты брыкался, — услыхал Миргасим густой, низкий голос, тот самый, что слышал во сне. Неужели сны всё-таки сбываются?
Занавеска откинулась, и вышел из-за неё рослый солдат.
Не успел Миргасим опомниться, как солдат подхватил его на руки, подбросил к потолку.
Только оттуда, сверху, увидал Миргасим знакомые узкие горячие глаза, круглый лоб, широкие скулы.
— Брат, милый, — закричал он, — брат Мустафа!!
Повис на шее брата, прижался к колючей, небритой щеке.
— Щека твоя, как тёрка, здорово натирает.
Глава тридцать пятая. Брат Мустафа
— Ох уж эта репетиция! — сокрушается бабушка. — Всего-то на одни сутки Мустафа приехал, а Зуфер сам убежал и сестру утащил на репетицию!
— Зуфер — настоящий мужчина, — говорит Мустафа, — он поступил правильно. Дело прежде всего.
— Шакире ни за что из дому в такой день не ушла бы, Зуфера побоялась ослушаться. А меня, старую, они не послушали…
— Бабушка, разве не ты всю ночь сердилась: «Почему не спите?» А мы всю ночь об этой репетиции говорили.