Козёл Иуда

ЭТО ВСЁ ДЛЯ ШЕЙНА СТЕЙЛИ

Спасибо моей семье и всем моим друзьям (вы знаете, о ком я). Особая благодарность Ларри из BLP за то, что с ним было так приятно работать, за его постоянную поддержку и веру в меня. Моя любовь и благодарность моей жене Кэрол за то, что она помогает мне вернуться с грани безумия, к которой меня так часто тянет писательство.

На бойнях часто используют обученных козлов, чтобы завоевать доверие овец и крупного

рогатого скота, обречённых на смерть. Как только доверие установлено, козёл ведёт их на бойню, в то время как его собственная жизнь сохраняется.

Этот предатель известен как козёл Иуда.

Ленни Кейтс мёртв. Даже сейчас, в часе или больше от своего кошмара, он всё ещё мог слышать эхо того странного голоса, произносящего эти слова по призрачной телефонной линии. Кошмары и воспоминания были всем, на что он мог рассчитывать в эти дни, но оба они были отъявленными лжецами.

Почти для всех остальных день подходил к концу. Для Ленни это было только начало. Он прошёл через захламлённую квартиру, остановился, чтобы схватить своё шерстяное пальто и шарф со спинки дивана, а затем сел в дверях спальни. Шторы были задёрнуты, но даже в полумраке он мог видеть обнажённое тело Табиты, растянувшееся на смятой кровати. Он накинул пальто и, перешагнув через грязную одежду, разбросанную от одной стены к другой, сел на край кровати. В воздухе витал запах пота, выпивки и сигарет.

Ранее, когда он лежал рядом с ней, хотя он некоторое время не спал, прежде чем, наконец, выбраться из постели, он притворился спящим, приоткрыв веки ровно настолько, чтобы можно было увидеть размытое изображение фар и крадущихся теней по стенам и потолку. Как далёкие крики, подумал он, прозвучали, озадачили и исчезли, прежде чем их удалось полностью обработать, эти тени машин и автобусов, людей, призрачных и реальных, ветеранов и новеньких, слоняющихся по городу в остаток ночи. Он всё это время наблюдал за ними своими прищуренными глазами, удивляясь даже тогда, почему он притворялся спящим. Табита была в своём обычном глубоком, вызванном алкоголем состоянии бессознательного забытья и не знала, проснулся он или нет. Было ли это просто для его же блага? Или это были тени, остатки тех, чьи души пробились сквозь эти мрачные стены квартир? Могут ли они как-то увидеть или понять его мотивы?

Когда он заснул, Ленни был уверен, что видел сон, но не мог вспомнить подробности. Казалось, что жизнь редко была его собственной, и ночь не была исключением. Он работал по ночам, а это означало, что он спал днём и до позднего вечера, что отличалось от большинства графиков, но вряд ли было уникальным в этом многомиллионном городе. Здесь было много ночных людей, работающих и передвигающихся по мегаполису, печально известному тем, что он никогда

не спит, но никто не обращал на это особого внимания.

Машины разъезжали даже тогда, когда бoльшая часть города спала. Иногда Ленни задавался вопросом, не потому ли это, что они спали, как будто он и остальные ночные люди были творениями во снах тех, кто перемещался по миру при дневном свете, способными существовать и оживать только после того, как другие полностью погрузились в сон. Или в безумие.

Он мельком увидел Табиту и себя в зеркале рядом с комодом. Смутное отражение было резким и незнакомым, как взгляд на картину или чьё-то представление о том, кем они были, а не на буквальное отражение того, кем он их знал. Полосы тьмы разделили зеркальное отражение его лица. Стоит ли удивляться, что он едва узнавал себя в эти дни?

«Кто вы есть и кого вы видите, не всегда одно и то же».

Мысль просочилась в его разум, настроенная на голос Шины — или на то, как, как он помнил, звучал её голос — исчезла, прежде чем он смог хоть как-то ухватиться за неё.

Табита пошевелилась и приподняла лицо от подушки достаточно надолго, чтобы бросить равнодушный взгляд.

— Что? — её голос был хриплым и грубым ото сна.

Ленни повернулся от её версии в зеркале к версии на кровати.

— Мне пора на работу.

— Хорошо, пока.

Большинство людей, которые работали целыми днями, не спали в постели в половине пятого дня, но в последнее время Табита только и делала, что спала. И пила.

— Подумал, может, ты захочешь мне что-нибудь сказать перед тем, как я уйду?

Она зевнула, перевернулась на спину и убрала светлые волосы с глаз.

— Например, что? — просвет постепенно пожирал её пустой взгляд. — Это сегодня?

— Ага, — он вытащил из кармана пиджака пачку сигарет. — Это сегодня.

— С днём рождения.

Он воткнул сигарету между губ, зажёг её.

— Вот так, да?

— Как насчёт вечеринки со шляпами и прочим дерьмом?

— Мне сегодня тридцать девять, думал, ты вспомнишь.

— Ты ведёшь себя как ребёнок.

— Вот я не забыл о твоём дне рождения.

Табита с трудом приняла сидячее положение и потянулась за бутылкой водки и стаканом на тумбочке.

— Это потому, что ты идеален во всех отношениях.

Он отпустил момент и вместо этого, сквозь клубящийся дым и тени, окинул взглядом тело Табиты. Он любил её когда-то, не так ли? Может быть, он всё ещё это делал.

— Я буду дома утром. Постарайся прийти в себя, пока меня нет.

Она налила себе рюмку, поставила обратно.

— Да, я займусь этим.

Он двинулся к дверному проёму.

— Отдохни. Попробуй выйти из дома.

— Куда мне идти?

Это был хороший вопрос. Здесь так много мест, а иногда бывает совершенно некуда идти. Весь проклятый мир был потерян.

— Я не знаю.

— Мы — это всё, что у нас есть, — мягко сказала она. — Работаем с этим.

Несмотря на внезапную перемену тона, в полумраке, с растрёпанными волосами, смазанным макияжем и страдальческим выражением лица, она выглядела почти демонической.