Ковпак
Шрифт:
Героическое сопротивление бойцов и командиров Красной Армии сорвало основной план гитлеровского командования — окружить и уничтожить основные силы Юго-Западного и Южного фронтов, но обстановка продолжает оставаться более чем серьезной. Союзники по антигитлеровской коалиции не открыли в 1942 году второго фронта — это-то и позволило фашистам перебросить без всякого риска на восток все свои резервы и сконцентрировать против Красной Армии свыше 6 миллионов штыков, огромное количество самолетов, танков, орудий, минометов.
Реальную боевую поддержку Красная Армия получает только от действий
Ковпак слушал, не пропуская ни слова, и взял для себя на заметку: о каком бы участке огромного фронта ни говорил Рокоссовский, он неуклонно подчеркивал: коренного перелома в ходе войны предстоит добиться именно на берегах Волги. Не мог тогда, конечно, ни Ковпак, ни хозяин предвидеть, что имя самого Рокоссовского вскоре и навсегда войдет в историю как одного из главных героев гигантской Сталинградской битвы.
…Несколько дней провели партизаны в штабе Брянского фронта, то и дело спрашивали генерала, когда отправят их на Малую землю.
Рокоссовский неизменно отвечал одно и то же:
— Потерпите, товарищи. Наши разведчики уточняют проходы. Мы отвечаем за то, чтобы вы пересекли линию фронта без помех.
Генерал слов на ветер не бросал: когда командиры наконец улетели, их самолет ни разу не попал даже под луч прожектора, не то что обстрел.
И 12 сентября, в первую годовщину создания Путивльского отряда, Ковпак уже стоял на лесном аэродроме в окружении своих партизан…
…Руднев не отпускал его от себя ни на шаг с того мгновения, когда Ковпак очутился в крепких объятиях комиссара. Он умел расспрашивать, этот сердцевед и умница. Так что все, что было в Москве, — вплоть до мельчайших деталей, запоминать которые ковпаковская удивительно цепкая память умела поразительно, — Руднев уже знал не хуже самого Деда.
…А затем… Затем они оба вновь были неразлучны, как и до того. И оба наблюдали, как хлопцы восприняли возвращение Ковпака из Москвы.
Дед молчал, и комиссар молчал, но оба знали: каждый боец понимает, что не зря командира вызывали в Москву, догадывались, что соединению доверено какое-то новое важное задание.
Видели Ковпак с Рудневым: безотказно действует неписаное правило, заведенное в соединении: никто, никогда, никого не спрашивает, куда, зачем, когда и как идут. Таких вопросов ковпаковец не задает. Не положено вести этих разговоров. На то есть командиры и комиссары, чтобы точно знать ответы на эти вопросы и вести людей туда, куда полагается по приказу. Вот и все. Дело бойцов — этот приказ вовремя и точно выполнить. Это по-ковпаковски!
Дед с комиссаром каждодневно наблюдали действие этого правила, ими же превращенного в закон. Он привел в движение все соединение. Оно забурлило, стало готовиться в дорогу, чувствуя на себе пристальные, требовательные, ставшие после Москвы особо внимательными и сосредоточенными глаза Сидора Артемьевича и Руднева. Оба дневали и ночевали в отрядах. Спали урывками. Работы подвалило обоим — не продохнуть. Партизанский аэродром не ведал еще такого клокочущего водоворота, как в эти сентябрьские дни сорок второго. Ночь стала днем: еженощно Москва посылала «дугласы», до отказа груженные всевозможнейшим добром. Они садились на сигнальные огни партизанских маяков
Одним словом, Москва ничего не забыла. Более того, давала больше, чем просили.
Начальник штаба Григорий Базыма (единственный, кроме Ковпака и Руднева, человек в отряде, посвященный в тайну будущего рейда) вспоминал позднее:
«Ковпак лично принимал грузы и вел им учет. В любое время суток Сидор Артемьевич был готов встречать обоз с лесного аэродрома. Ему все казалось, что там, на Большой земле что-то недогрузили или здесь, на аэродроме, наши приемщики просмотрели и у них из-под носа утащили ящик-другой соседние отряды (нужда в боеприпасах была большая).
Сверяя полученные грузы с заявкой, оставленной им в Москве, Ковпак говорил, имея в виду снабженцев и отправителей: «Меня не обманете! Попробуйте не выполнить приказа Ворошилова!»
Но жаловаться на снабженцев Штаба партизанского движения Ковпаку не пришлось: его требования по всем видам боевого снабжения перевыполнялись. Мы получили много новинок из области минного дела, бронебойного оружия…
— Эти штучки я не заказывал, — довольный смеялся Сидор Артемьевич, рассматривая каждую новую вещь».
Имущество тут же распределялось по справедливости между отрядами и подразделениями. Но тут не все проходило гладко. Командиры, чуя, что рейд предстоит необычный, старались набрать и сверх положенного им штабом. Особенной запасливостью отличались командиры Шалыгинцев, Саганюк (уже не потому ли, что был до войны председателем райпотребсоюза?) и Матющенко.
Выглядело это примерно так. Приходят шалыгинцы, уверяют, что им полагается еще десять тысяч патронов.
Ковпак в настроении самом благодушном, хитрость шалыгинцев видит насквозь. Но те упорствуют. Дед начинает распаляться:
— Мовчи, Матющенко, не доводи до зла… Ох, не люблю брехни! Это что? Кто получил десять тысяч? Не знаешь?
Ковпак воинственно тычет под нос Саганюку и Матющенко ведомость с их собственноручными расписками в получении патронов. Шалыгинцы вытягиваются и молчат, только не сводят с Ковпака жалостных глаз…
Ковпак расхаживает по комнате, размышляет о чем-то, понемногу успокаивается.
— Ладно, — говорит он уже вполне миролюбиво, — получайте десять тысяч, и чтоб я вас больше, брехунов, не видел…
Саганюк и Матющенко не ждут повторного распоряжения — спешат к снабженцам, пока Дед не передумал.
Одно горестное событие омрачило радостное ожидание больших дел, настроение Деда в эти дни: погиб лучший знаток минного дела в соединении, ковпаковец с первого дня существования отряда, одним из первых награжденный орденом Ленина, Георгий Андреевич Юхновец. Погиб, когда минировал дорогу Середина-Буда — Старая Гута. Если бы Юхновец не был минером, его смерть можно было бы назвать нелепой случайностью. Но минеры только так и гибнут, поэтому для них даже пустынная дорога, когда поблизости нет ни одного вражеского солдата, есть поле боя…