Ковчег
Шрифт:
Ававы при ававы
Шну высте при ававы
– эту абракадабру он напевал иногда на мотив: "По улицам ходила большая крокодила...". Не удержавшись, он громко затянул свою смешилку и, пританцовывая, захлопал в ладоши. Близнецы оказались тут как тут и предостерегающе запищали:
– М'па-н-зз-а-трогать-нет-плохо!
Антон успокоил их - ясно же, в Ковчеге все было не просто так, и он не собирался играть с чем-то, что предназначалось, по всему, для каких-то крайних случаев. "Наверно, тут какая-нибудь капсула спасательная,- рассудил Антон.
– Мало ли какой космический катаклизм". Он запомнил это на будущее и больше сюда не совался.
Что же до отсутствия людей, то за это Антон поручиться не мог. В определенном смысле люди, конечно, на ковчеге присутствовали - Антон мог вдоволь наглядеться на них не только из окна кухни, но и наблюдать в зоопарке, том, с каруселью. Он даже кое-кого из них запомнил, потому что иные посетители были завсегдатаями. Часто он видел тут двоих детей,
Он натолкнулся на него в одном из помещений библиотеки Города. Сначала-то услышал голоса и так обрадовался, что едва не подвернул ногу, опрометью бросившись к воображаемым сородичам и попутчикам. Но в зале никого не было, голоса шли прямо из воздуха, с высоты метра в полтора близ стены с полкой энциклопедий, будто тут был висел невидимый радиоприемник. Антон ошибочно решил было, что это что-то вроде чтеца-говорильника - озвучка книг библиотеки. Он, кстати, уже продвинулся со чтением в Городе. Букв Антон по-прежнему не различал, но каким-то непонятным образом стал улавливать общий смысл напечатанного и распознавать содержание отдельных мест, например, надписей к рисункам. Оказалось же интересней, чем говорильник - в невидимом динамике беседовали меж собой люди, можно было хотя бы послушать своих. Правда, эти свои Антона не слышали, они толковали о высоких материях - да еще как, порой сутки напролет. В самый первый раз, когда Антон обнаружил Динамик-Философ, дискуссия велась о смысле жизни, ни больше ни меньше.
– ...Э, батенька,- возражал некий скептик невидимому же оппоненту,да ведь все, что мы об этом знаем, это лишь то, что мы ничего не знаем. Вы тут про высшую цель, самопознание, Богочеловечество... А я вот не на шутку задумываюсь: а ну как вот в этих самых стенах каждый атом усеян душами усопших, и они вот сейчас, сию минуту, всех нас слышат и мучаются муками Тантала из-за того, какую мы тут порем чушь?
– Что вы такое!..
– возмутился собеседник скептика.
– Погодите-ка, я еще не кончил,- не дал сбить себя скептик.
– Это еще цветочки. А что если вот эта их мука, терзания наших усопших наблюдателей из-за нашей невыносимой мелкой чепухи - если это и есть смысл нашей с вами жизни? В том, значит, раскладе, что их мучения - это воздаяние им за идиотскую бессмыслицу их жизни, а мы с вами, батенька,бессознательные исполнители этой казни, для того созданы и существуем. Мы-то думаем, что ведем наши фи-ло-со-фи-че-ские диспуты для собственного удовольствия - а на самом деле - чтобы грешников горше язвить. Вот вам и смысл жизни. Ну-с, что скажете?
Собеседник стал возражать, но Антон не слушал. Он пробормотал вслух:
– По крайней мере, в отношении одного из усопших это, возможно, совершенная истина...
Он отошел прочь - поразмыслить о своем, он задумался - а может, он и впрямь того, умерший? Антон думал так и сяк и успокоил себя тем, что если он и не вполне жив, то в той же мере, в какой раньше, "дома". Все же он попробовал обсудить это с Голосом, Антон иногда вышагивал за окно кухни, полюбоваться на космос и пообщаться с Голосом. Что тот сказал ему, Антон вновь не запомнил - вернувшись, Антон обычно забывал большую часть бесед. Но он стал иногда заглядывать к Динамику, иногда слушал, а иногда, если тот помалкивал, высказывался сам. Антон говорил:
– Вот и неправда, господин скептик. Не такой уж я грешник и не так уж меня казнят. У меня здесь море приключений, и вся планета с ее эрами и ее зверями. И кто знает, что я еще найду и о чем догадаюсь! Может, я еще переплыву реку назло плезиозавру. А там... А может, я еще сам перестрою весь этот Ковчег - и у меня будет столько... столько... ну да, что с вами спорить - вы ведь знаете только то, что ничего не знаете. А летай вы из окна на беседу с Космическим голосом - небось, не пороли бы свою - не знаю как назвать ее, вашу философию.
А иной раз Антон просто излагал свои мысли и открытия - то интересное, чем хотелось поделиться с ровней, с людьми. Он рассказывал:
– Никогда не собирался быть учителем, а в школе особенно, но теперь я провел бы там один урок. Я бы назвал его - география квартиры. Я бы дал домашнее задание: нарисуйте план вашей квартиры и раскрасьте, как в атласе раскрашены географические зоны. Посмотрите, на кухне у вас будут субтропики, а в ванной - джунгли: там льются теплые дожди, там влажно и знойно. А вот комната, там на полу ковер, и значит, это степь или пампасы. Да, или прерии. Стол и мебель - это, конечно, нагорья и плоскогорья и прочие возвышенности. А кстати, какое самое высокое место в доме? Нет, не шкаф и не потолок. Это балкон:
Философы в Динамике никак на это не откликались. Но Антон не смущался, приходил снова и выкладывал очередные озарения:
– Вы знаете, господа мыслители,- произносил он в тон ученым беседам,- а я вот подумал, что самая наша точная наука, математика, возможно, как раз самая неточная. Потому что самая гуманитарная, самая человеческая из наук. Уж слишком мы верим в ее идеальность - дескать, пятью пять и на Марсе двадцать пять. Не знаю, как на Марсе, а царстве живой природы, господа, я так полагаю, нужна особая наука биоматематика. Это у нас, людей, сложение-вычитание, синус-косинус. А у братьев наших меньших, папоротников и синиц, числа должны расти, жениться, давать потомство, образовывать стаю, опыляться, ложиться в спячку, почковаться, нереститься, ну, и прочее, что полагается делать уважающим себя числам, если это числа зверей. Обратите внимание, господа,- число зверя! Великие в нем тайны. Да-с.
На такие соображения Антона навели его будни в Ковчеге, а в особенности - Непонятные состояния. Он их так называл, "непонятные состояния", а вышел он на них, шагнув за Золотую полоску. Это случилось на реке, Антон вглядывался в золотую рябь - и вдруг заметил, что не только в воде, но прямо в воздухе подрагивает скопление золотых искорок - арка не арка, ворота не ворота. Он хотел посмотреть ближе и проскользнул в одно из таких состояний. Не все они, впрочем, были столь уж непонятны. Если не торопиться, то можно было просто понежиться в каком-то подобии нирваны или атараксии - свободная, ясная, этакая парящая радость - а вот из нее уже можно было нырнуть невесть во что. Один раз Антон побывал в шкуре какого-то ящера, а другой раз был сосной. Но по большей части он даже не находил слов, чтобы как-то обдумать свои ощущения. Может, он погружался в сознание иных водорослей или бактерий или грибных нитей в почве. Если учесть, сколь ничтожна доля видов, что приходилась на крупных зверей, хоть сколько-то сродных Антону, и сколь велика остальная часть живого, вся эта микрофлора и микрофауна, то что странного, если ему столь редко выпадали вразумительные состояния. И все равно, это было жутко интересно и захватывало дух. Кстати, эти Непонятные состояния Антон посещал и минуя Золотую полоску - выход из кухни тоже был "переменной", но это уже была и вовсе лотерея - он мог скользнуть и под Золотую полоску, и в Главную рубку, и в одно из ее окон. Вероятно, как-то этим можно было управлять, но Антон пока что не подобрал ключей.
А потом он сделал еще одно открытие. В Главной рубке на одной из панелей Антон заметил радужное искрение и, поглядев внимательней, разглядел клавишу с мерцающим золотым изображением. Он нажал - в воздухе возникла Золотая полоска. Антон не стал в нее нырять, он занялся изучением символов на других кнопках, и изображение на одной из них показалось ему похожим на тележку с кормом, что он катал в зверинце. Он нажал и эту кнопку - Золотая полоска надвинулась на Антона, и
– как взмах ресниц - Антон парил над морским побережьем. Он высматривал рыбу, ему это было нетрудно, Антон даже не представлял, каким острым может быть зрение - и столь же точным и стремительным был его бросок, скольжение вниз и удар сильных лап. А потом он спешил к утесу, где прожорливо пищали два вечно голодных птенца - и конечно же, у одного были разноцветные глаза, а у другого - отметина возле клюва. Он скормил каждому по две рыбы, как только влазило в этих проглотов, особенно прожорлив был тот, что с пятнышком, так и разевал ненасытный рот,- и Антон улетал охотиться вновь. В небе шныряло множество чаек и прочего птичьего народа, стоял гвалт, пахло морем и рыбой, а еще поодаль от берега над водой не так высоко зависла летающая тарелка, глаз скопы различал ее отчетливо, а сознание Антона опознавало, что это такое. Но удивительно, Антону не было до этого иноземного корабля никакого дела, что-то внутри него заглядывало еще дальше, чем зрение птицы, он насквозь видел эту межпланетную посудину и ее обитателей - и не находил в них ничего интересного. Это были всего-навсего космические торговцы со своими заурядными торговыми делами на своем жалком суденышке - "Каботажники",- с ленивым презрением думал о них Антон, они не замечали его и не бельмеса не понимали в происходящем, а у него не было ни малейшего желания какого-то контакта, они ему были не ровня, он был морской ястреб, он кормил близнецов, он парил в потоках теплого воздуха, он почти догадывался в этот миг, как ему попасть на тот берег Реки и что его там ждет, он был без пяти минут капитан Ковчега, вот только кончит с кормежкой этих желторотых ненасыт и непременно догадается до конца...