Ковбой

Бушков Александр Александрович

– Можете считать, что на глаза у меня уже навернулись слезы сочувствия и жалости… Что вам нужно?

– О, господин Штепанек! Вы ведь немец, а здесь, в этой суетливой стране, мы, немцы, должны держаться друг за друга… Вы ведь проявите милосердие к соотечественнику, не правда ли? Я узнал, что вы находитесь здесь на излечении… то есть уже совершенно излечились, мои искренние поздравления… Я позволил себе воспользоваться случаем… Вы благополучно уцелели после ужасной катастрофы, быть может, самой жутчайшей в истории мореплавания… Столько жертв…

– Сколько же? – спросил Бестужев

серьезно.

– Ох, майн герр… – Шмит придал лицу выражение наигранной скорби, воздел глаза к потолку. – Когда корабль отплыл из Европы, на борту находилось примерно две тысячи двести человек, а то и чуточку побольше, это приблизительное количество, там есть какие-то разночтения в документах… В пучине погибло полторы тысячи…

– Бог ты мой! – вырвалось у Бестужева.

Он поднял руку и едва не перекрестился бездумно на православный манер, но вовремя спохватился и сделал вид, что задумчиво мнет подбородок.

– Ужасная трагедия, о да… – вкрадчиво продолжал Шмит. – Но вы понимаете, читатели жаждут знать подробности из первых уст… Такая трагедия, столько людей погибло, столько миллионеров с мировой известностью отправилось на дно…

«Боже ты мой…» – растерянно повторил про себя Бестужев. Две трети… Будь такие потери военными, в какой-нибудь баталии, они потрясли бы людей в мундирах и звались бы беспримерными для мировой истории сражений… а тут речь идет о мирных пассажирах мирного корабля…

Маленький человечек нетерпеливо топтался рядом. Вытянув шею, он спросил с жадным любопытством:

– Герр Штепанек, а это правда, что моряки чуть ли не все поголовно открыли бешеный револьверный огонь по обезумевшей толпе и перебили кучу народу? Ходят слухи, у шлюпок повсеместно разыгрывались ужасные сцены, пассажиры совершенно потеряли голову, сильные безжалостно топтали слабых, мужчины из первого класса отшвыривали женщин и детей ради своего спасения…

«Вот сукин кот, – подумал Бестужев. – Он же изъясняется языком хлестких газетных врак, скотина этакая…»

– Боюсь, вас кто-то ввел в заблуждение, милейший, – сказал он холодно. – Ничего подобного на «Титанике» не было.

– Но ведь говорят и пишут…

– Вам не кажется, что мне как-то виднее?

Незваный гость вовсе не выглядел особо обескураженным. Он тихонько заговорил, прямо-таки зашептал доверительно:

– Вам, конечно, виднее… Но читателям, поймите вы, интереснее совсем другое. В конце концов, что нам, немцам, какой-то британский пароход? Нам-то с чего их особенно выгораживать? Господин инженер, ну будьте вы разумным человеком. Вы и представить не можете, сколько при умелой постановке дела можно будет выжать из издателя… – он закинул голову, прикрыл глаза и мечтательно продолжал: – Уникальные свидетельства выжившего пассажира… Очевидца жутких, кошмарных сцен на борту тонущего корабля… Я мог бы честно поделить пополам все, что на этом удастся заработать. Разве вам не нужны деньги?

– Вы знаете, я выздоровел, – сказал Бестужев. – Совершенно.

– Рад за вас, но при чем тут…

– А что тут непонятного? У меня вполне хватит сил выставить вас отсюда, а то и с лестницы спустить, – он нехорошо усмехнулся. –

Думается, для вас это не будет чем-то особенно новым…

Он не двигался с места и не делал резких движений, но человечек все равно отступил на шаг и воскликнул встревоженно:

– Ну! Ну! Мы в свободной стране, где свободная пресса имеет право…

– Врать беззастенчиво?

– Да ладно вам…

– И что же? – спросил Бестужев. – В вашей свободной стране представителей свободной прессы никогда не спускают с лестницы? Ваша суетливость свидетельствует об обратном…

– Гром вас разрази, ну давайте поговорим, как разумные люди. Неужели вы не понимаете всех выгод…

Дверь распахнулась, и на пороге возникла фройляйн Марта. Сделав два шага в палату, она остановилась, скрестила руки на груди и ледяным тоном произнесла:

– Вы здесь, герр Как-Вас-Там? Вам мало, что дважды вас уже выводили?

И двинулась к ним, словно ожившая кариатида. Пожалуй что, при ее комплекции она могла сграбастать репортеришку за ворот и вынести в вытянутой руке, как нашкодившего котенка. Судя по искривившемуся в нешуточном испуге лицу журналиста, эти соображения не одному Бестужеву пришли в голову…

Сиделка, однако, остановилась на полпути, простерла руку в сторону распахнутой двери – не вытянула, а именно что простерла – и непререкаемым тоном отрезала:

– Вон отсюда!

Она была монументальна и непреклонна, как египетский сфинкс. После короткого промедления репортер, жалко улыбаясь, втянув голову в плечи, юркнул к двери (предусмотрительно обогнув сиделку на приличном расстоянии, как крохотный рыбачий ялик огибает скалу), спиной вперед вывалился в нее, глупо улыбаясь и беспрестанно кланяясь, тут же его и след простыл.

– Отвратительный субъект, – в сердцах произнесла сиделка. – Самое печальное, что это немец… Слава богу, из этих тупых пруссаков, лютеранских заблудших овец… Добрый католик такого поведения устыдился бы…

– О да, – сказал Бестужев.

Поскольку он, точнее, Штепанек, происходил из Австрии, фройляйн Марта и его полагала добрым католиком – а у Бестужева хватало такта ее не переубеждать…

Глава вторая

Нежданный благодетель

Поблагодарить за неожиданное спасение Бестужев не успел – фройляйн Марта, глядя на него с некоей материнской гордостью, сказала проникновенно:

– Лео, мальчик мой, рада вам сообщить, что ваши неприятности, в сущности, подошли к концу. Доктор сказал, что вы совершенно здоровы, и это прекрасно…

Глаза у нее даже увлажнились чуточку – доброй фее Бестужева отнюдь не чужда была извечная немецкая сентиментальность. Сам он, испытывая весьма сложные чувства, спросил осторожно:

– Значит, я могу покинуть больницу?

– О да, нет нужды вас здесь более удерживать, с вами все отлично…

Смешно, но в первый момент Бестужев вместо радости ощутил легонький приступ неуверенности и даже, откровенно говоря, страха – уходить предстояло в совершеннейшую неизвестность, абсолютно незнакомый мир. Однако он тут же отогнал эти мысли, никак не подобавшие офицеру и человеку его рода занятий.