Коварная приманка
Шрифт:
— Таня, я не профессор Кредер Александр Александрович с истфака классического университета, чьи учебники по новой и новейшей истории изданы тиражом уже около двух миллионов экземпляров. По ним, что вполне вероятно, занимается и Оксана. Я не историк, не филолог и даже не физик. Я — доктор технических наук, и мои труды в открытую продажу не поступают, — явно горячился ученый.
— Ясно. А вторая деталь?
— О второй вы в принципе говорили еще вчера: за квартирой установлено наблюдение. Вы слышали, дружки Игоря заходят, следят, чтоб не своровали чего-нибудь. Следовательно, мы с вами уже
Глава 5 Не смешивайте деловую и личную стороны вашей жизни
До закрытия адресного бюро мы успели. Справки, выданные нам смазливой куколкой, на которую пялил глаза стойкий профессор, ничего не говорили нам, оказавшимся первый раз в своей жизни в Зареченске.
Мы вышли из адресного бюро. Надо было поужинать и решить проблему с ночлегом. Сносное кафе мы нашли на местной набережной, у Волги. Поглотив довольно прилично приготовленный суп-харчо (мой клиент по-отечески рекомендовал нам обоим горячее блюдо, дабы желудок работал нормально), бефстроганов с картофелем фри, массу салатов и запивая, к удивлению официантки, это великолепие всего лишь минеральной водой, а десерт — мороженое — не белым вином, а банальным кофе, мы вполголоса обсуждали дальнейший план действий. Играла медленная музыка; профессор, увидев нетерпеливый блеск моих глаз, пригласил меня на танец.
Каюсь, я прижималась к нему чуточку сильнее необходимого, дабы у него больше не было повода смотреть на всяких там статисточек из адресного бюро. Одеты мы, правда, были по-дорожному, оба в джинсовых костюмах, только я в черной водолазке, а профессор в светло-серой. После второго танца захотелось пить, и мы опять сели за свой столик. Утолили жажду и намеревались уже расплатиться, как к нам развязной походкой подошел некий местный кадр неопределенного возраста — где-то после тридцати — и уже изрядно навеселе.
— Па-па-ша, раз-зре-ши приг-глас-сить твою т-тел-ку! — еле выговорил он.
Зная идиосинкразию Полежаева даже на вполне нейтральный жаргонизм типа «ксива», я поняла, что сейчас разразится буря. Профессор побагровел, посмотрев на шпану так, словно хотел убить его взглядом:
— Ты, мудак, извинись перед дамой и проваливай отсюда!
«Мудак» несколько секунд осмысливал сказанное, потом грозно пошел на профессора:
— Ах ты, к-ко-зел ста-ста-рый, в-вот т-ты к-как, з-зазнаа-шь…
Я не успела вмешаться — Полежаев справился сам. Неуловимым движением руки он дернул «мудака» на себя, а потом перевернул лицом вниз. Но за соседними столиками повскакали несколько его собутыльников. С ними мы как-то совладали бы, только вот попадать в ментовку вовсе не хотелось. И вновь я подивилась реакции Полежаева. Нет, он не стал мочить всех направо и налево, видимо, также понимая бесперспективность силовой акции. То, что он сделал, мгновенно остановило собутыльников «мудака».
— Стоять! — Зычный бас профессора перекрыл даже музыку.
Намеревавшиеся нападать на секунду опешили. Этого было достаточно, чтобы левой
— Пьете за наше здоровье, или я всех вас на хрен перестреляю!
Его решительный вид, а самое главное, правая рука, державшая нечто в куртке, и моя, открывшая на всякий случай сумочку, где лежал верный «макаров», убедили местных горилл, что пить на халяву приятней, чем лежать с продырявленными черепами. Они остановились окончательно. Один из них, подняв руки — дескать, смотри, нет ничего, — подошел к нам, взял долларовую бумажку:
— Извини, дед, не знали, что вы крутые. И вы, барышня, извините. Витьку мы сейчас уберем.
Расплатившись, мы поспешили отъехать от злополучного кафе. Вечерело. Остановились на полупустынной улочке.
— Хорошо бы мы с вами смотрелись в ментовке! — рассмеялась я нервно. — А вы молодец, док! Находчивый…
Он поморщился. Вероятно, опять от моего лексикона.
— Ладно, ладно, не буду. Но как мне вас называть? Папашей? Вульгарно. По имени-отчеству? Официально. Профессор? Мы не на симпозиуме. Инной, как жена? — Он вздрогнул, не ожидал, видно, что я запомнила нечто интимное. — Не люблю повторяться. Кешей? Попугайское!..
— Согласен на Михалыча. Так меня старые друзья называют.
— Понятно, Михалыч. И чем бы вы отстреливались, коль они все-таки полезли?
Полежаев, сидевший за рулем, включил свет в салоне, распахнул полу куртки. С левого бока висела кобура, а в ней нечто объемное, скорее всего «стечкин». А я уже, честное слово, ничего не соображала.
— Кто вы, доктор Полежаев? — прошептала я ошарашенно.
— Много будете знать, Танюша, скоро состаритесь. А мне не хочется, чтобы вы так быстро старились.
— Почему? — еле слышно прошептала я.
Профессор не ответил. Он молча прижал меня к себе и поцеловал. От прикосновения его губ по всему телу прошел какой-то смерч, и я мгновенно забыла про задание, которое надо было выполнять. Видимо, Полежаев чувствовал нечто похожее, но нашел в себе силы отпустить меня.
— Простите, Танюша… Я не хотел вас обидеть.
Я посмотрела на него с укоризной, вслух прошептала:
— Спасибо, дурачок…
На ночь глядя мы решили вновь подъехать к дому, где еще недавно жила Ирина. «Жучок» можно было ловить метров за 300, но мы подъехали ближе, чтобы был виден и подъезд. Включили приемник. Поначалу — ничего интересного. Еле слышен был работающий телевизор. Баба Катя смотрела программу «Время». Но вдруг совсем явственно раздался звонок — «жучок» ведь был посажен возле входной двери. Потом шум открывающейся двери.
— Здорово, бабуля!
— Вечер добрый, Петюня.
— Как вахта?
— Полный порядок.
— Кто навещал?
— Верка, мастер из жэка, велела родственникам передать, коль заявятся, чтоб с оформлением документов на Оксанку не тянули, иначе квартиру опечатает.
— Хер ей моржовый, опечатает. Ладно. Все?
— После обеда еще родственница Иркина приезжала, племяшка, то ли двоюрна, то ли троюрна, я так и не поняла.
— Какая еще родственница?
— Иркина, говорю, родня. Не знала, что тетку убили, плакала даже, вот тут, на кухне-то у меня.