Кот в сапогах

Рамбо Патрик

Новый режим правления установился. Члены Директории распределили между собой обязанности, получив таким образом возможность видеть друг друга как можно реже и больше не ввязываться в свары вместо настоящей работы. Естественно, что Карно опять занялся военным ведомством, Баррас — внутренними делами, Ревбель — связями с заграницей, Делормель — финансами, а коль скоро они, на их вкус, пообщались уже предостаточно, то договорились поделить служебные апартаменты и даже сады. Если Делормель продолжал занимать свой особняк на улице Дё-Порт-Сен-Совёр, то Баррас прибрал к рукам кабинет на втором этаже дворца, чтобы там принимать своих придворных в галерее с полотнами Рубенса на стенах. Остальные пристроились в Малом Люксембургском дворце, где расположились не в пример

скромнее. Карно построил для себя павильон в форме походного армейского шатра, Ларевельер — хижину под сенью деревьев, куда он удалялся, чтобы поиграть на флейте. Там же он обучал свою дочь Клементину итальянскому языку, если не отправлялся подискутировать о вопросах ботаники с братьями Туэн, устроителями Ботанического сада. Проводя воскресенье в кругу семьи, самый непритязательный из директоров наведывался в Андийи, собирал там цветы и травы для гербария и возвращался домой в обычной повозке. Отныне «Пентархи» (так прозвали правящую пятерку) умудрялись елико возможно избегать встреч, о чем они пеклись весьма ревностно, однако на официальных обедах им все-таки волей-неволей приходилось присутствовать вместе. Там каждый держал ухо востро, ничего не говорил, и в зале воцарялось безмолвие, нарушаемое лишь голосами метрдотелей, предлагающих различные сорта вин.

Первые правительственные решения касались декорума. Баррасу хотелось произвести впечатление, показать, что новые правители наделены чувством стиля. Он поручил художнику Давиду изобрести для власть предержащих наряды в античном духе, призванные оттенить общественную функцию каждого деятеля. Членам Совета старейшин было предложено облачиться в длинные синие тоги и водрузить на головы бархатные шапочки, но они избежали такого маскарада: поскольку ткань доставили из Лондона, эти обременительные одеяния до столицы не добрались, их конфисковали уже в Лионе. Совет пятисот, над которым также нависла угроза переодевания, отговаривался, ожидая, чтобы для его заседаний сначала приспособили залу в Бурбонском дворце. Пышнее всех разукрасили самих директоров, да и обслужили их быстрее: художник Давид, состряпавший для них торжественные костюмы, превзошел сам себя. Баррас пришел в восторг, ибо имел дар элегантно носить самые немыслимые украшения. Его коллеги роптали, за исключением Делормеля, который был ослеплен, когда впервые примерил новый наряд перед высокими зеркалами, прислоненными к стене его парадной гостиной. Поверх голубой туники его облачили в оранжевый плащ в испанском духе, весь испещренный золотым шитьем, шишечками и кисточками, с перевязью и римским мечом; на открытых туфлях-лодочках топорщились банты. Портной и его помощники рассыпались в похвалах, но Делормель хотел узнать мнение своих близких. Он окликнул верного дворецкого:

— Николя!

— Сударь? — Слуга вырос перед ним.

— Ступай позови мадам.

— Еще рано, она, верно, почивает…

— Так разбуди ее! Дело довольно важное! Как по-твоему, я произведу на нее впечатление? Да поспеши, мне требуется ее совет.

— Вы прекрасны и вместе с тем величавы, гражданин директор, — заверил портной. — Не правда ли, это вас спрашивают? — последнее уже предназначалось его подмастерьям.

— Прекрасен и величав, — эхом отозвались те.

— В самом деле? — пробормотал Делормель.

— Поистине, — отвечали все в один голос.

— Вы так говорите, чтобы мне польстить.

— Ни в малейшей степени, гражданин директор. А в шляпе вы будете просто необыкновенны.

— Подайте же мне ее.

Портной протянул ему черную фетровую шляпу с широким трехцветным шнуром, увенчанную, словно солнцезащитным зонтом, громадным пучком страусовых перьев, тоже выкрашенных в цвета Республики. Нахлобучив ее, Делормель вызвал у портновских подмастерьев восторженные крики:

— Это вам дивно идет!

— Как импозантно!

В гостиной появилась Розали. На скорую руку завернувшись в покрывало, она вошла босиком, без украшений, без следа пудры на лице, черные пряди ее волос перепутались в беспорядке, сонные глаза слипались, она их терла. Сент-Обен шел следом, тоже в одной сорочке, к тому же с обиженной миной.

— Оцените искусство господина Давида! Каков костюм? — Делормель упер руки в бока.

Розали покатилась со

смеху. Сент-Обену пришлось подхватить ее, чтобы от хохота она не рухнула прямо на ковер. Он усадил даму в кресло, где она продолжала хохотать. Ее супруг помрачнел, раздраженный подобной дерзостью. Портной со своим войском благоразумно ретировался, пятясь задом.

— Моя бедная Розали! Мой новый ранг производит на тебя такое впечатление?

— Д-да! — собравшись с силами, простонала она между двумя взрывами смеха и, ослабев вконец, откинулась на спинку кресла.

— А ты?

— Я? — переспросил Сент-Обен, тщась сохранить серьезный вид.

— Ты тоже считаешь, что мой наряд недостаточно благороден?

— «Благородство» здесь, может быть, не совсем точное слово…

— Тогда какое слово, по-твоему, было бы точнее?

— Ну, м-м-м… Я бы скорее сказал, что этот костюм несколько театрален.

— И прекрасно, его цель именно такова. Я и впрямь буду играть роль. Да, театрален, ведь я участвую в представлении, я представляю правительство, то есть, появляясь перед гражданами, выхожу на подмостки.

— Партер тебя освищет, — вставила Розали. Она успела отдышаться и утереть слезы ладонями.

— Изволь проявить хоть немного почтения если не ко мне, то к моему рангу! Я допускаю театральность, как Тальма допускает ее в «Британике», а этот наряд призван подчеркнуть данную мне власть.

— Лучшим доказательством вашей власти было бы избавить меня от армии, — вставил Сент-Обен.

— Ты получил повестку?

— Еще нет, но жду со дня на день.

— Это не входит в круг моих полномочий.

— Так отправьте меня в какой-нибудь из ваших домов, там я смогу отсидеться.

— Это станет известно.

— Вся эта ваша власть представляется мне довольно хилой.

— Я поговорю с Баррасом.

И с тем он, насупив брови под шляпой, гигантские перья которой мощно колыхались при каждом шаге, устремился прочь. У крыльца ждала карета. Он втиснулся в нее с самым бравым видом и бросил кучеру:

— Во дворец.

Во дворце на улице Турнон, чье пышное убранство было на скорую руку возобновлено, каждый из директоров поочередно давал в утренние часы аудиенцию всякому, у кого возникали требующие их вмешательства проблемы. Делормель, сидя в карете, недовольно хмурился. Насмешки… Ведь потешалась не одна Розали. Члены Директории стали мишенью для шуток. Уже. Их награждали издевательскими прозвищами вроде «Члены Дыр-актёрии», «Ослы в плюмажах», на будке часового напротив Люксембургского сада кто-то намалевал «Мануфактёрия». По Парижу распространялись памфлеты. Направляясь за покупками, люди останавливались перед оскорбительными листовками, забавлялись, аплодировали, а заговорщики из двух противоположных группировок, временно примирившись, объединялись против бессильного правительства. Делормель и сам был довольно беспомощен: многие проблемы, требующие разрешения, оказались ему не по зубам, причем речь шла о самых разных задачах, от мельчайших до предельно серьезных. Как установить твердую цену на мясо, если это начинание столь непопулярно и у самих мясников, и у народа? Как помешать парфюмерам обстряпывать делишки с картофелем, из которого они изготовляют пудру? Как возвратить республиканской валюте утраченную цену? Надо ли торговать национальным достоянием, разбазаривать его ради сиюминутного выигрыша? Рассчитывая выиграть время, Делормель учредил финансовую комиссию по ассигнатам, но никакой действенной идеи так из нее и не выжал. Основная же проблема сводилась к одной фразе: где бы раздобыть денег?

В Люксембургском дворце, восседая за столом, он принимал посетителей, это были часовые аудиенции, перед которыми секретари в черных пелеринах с красными плюмажами, суетясь за ограждением, сортировали визитеров. Люди несли ему свои заметки, жалобы, предложения; он принимал их, произносил успокоительные фразы, притворялся заинтересованным. При этом и они, и он сам — все были убеждены, что от петиций этого рода никакого толку не будет. Парижане шли сюда преимущественно затем, чтобы разглядеть поближе новых хозяев страны, которых презирали. Делая вид, будто слушает их разглагольствования, Делормель размышлял: как бы денег достать? Для себя он в этом смысле многое сумел, да и еще сумеет, но для Франции? Где взять деньги?