Кот в сапогах

Рамбо Патрик

— Наконец-то вы вернулись, генерал!

— Спасите нас от скверных субъектов, которые заявились сюда, чтобы нас изводить!

Встав перед двустворчатой дверью спальни, которую она заперла на ключ, мадам Пермон не пропускала двух наглых мюскаденов, которые намеревались войти; оба разом оглянулись, когда раздался резкий вопрос Буонапарте:

— Какого черта вам здесь нужно?

— Мы желаем знать, почему некий Пермон, обосновавшись здесь целых семнадцать дней назад, все еще не записался в секцию.

— В наших списках он не значится, — прибавил второй, заглядывая

в тетрадку.

— Но он же очень болен! — возмутилась мадам Пермон.

— Вот мы и проверим, что это за любопытный недуг, — заявил первый мюскаден.

— Когда родина в опасности, не время болеть, — изрек второй.

— Этому господину так плохо, что хуже некуда, — заступился врач.

— Мы хотим сами в этом убедиться.

— Перед вами доктор Дюшонуа, он пользует больного, — сквозь стиснутые зубы процедил генерал, сдерживаясь с огромным трудом.

— Дюшонуа, Дюшонуа, — забормотал второй мюскаден, снова открывая свою тетрадку.

Более не противясь гневу, Буонапарте схватил обоих молодчиков за рукава и вытолкал за порог; они при этом потеряли свои двурогие шляпы и драгоценную тетрадку, которую генерал вышвырнул им вслед. Она шлепнулась на лестничную площадку, и Буонапарте захлопнул дверь у них перед носом прежде, чем они опомнились.

— Не надо было с ними так, Наполеон, не надо!

Мадам Пермон, все еще прижимаясь спиной к двери мужниной спальни, заливалась слезами, судороги сотрясали все ее тело. Доктор, разжав ее стиснутые пальцы, взял ключ, отпер дверь и вошел к умирающему, в то время как генерал и слуга, поддерживая несчастную, довели ее до кресла, стоявшего перед камином. Она была подвержена нервическим припадкам, никто при этом особенно не паниковал, коль скоро роли в таких случаях были распределены заранее: Лора поднесла матери успокоительную микстуру в ложечке, Буонапарте растер ей руки, слуга взбодрил огонь в камине, подкинув туда пучок страниц «Монитёра». Она стонала:

— Не следовало так поступать, они теперь вернутся целой бандой, все здесь переломают, разворуют, у бедняги Пермона случится приступ, у него сдаст сердце, он так боится, что снова начнутся убийства…

— Успокойтесь, — сказал генерал; его тоже трясло, но из-за промокшего редингота, ведь так и не нашлось времени, чтобы повесить его над огнем просушить. — Успокойтесь. Я схожу в секцию и улажу это дело.

Но мадам Пермон продолжала сетовать:

— Париж кипит. Дождемся ли мы когда-нибудь покоя?

— Наш Кот в сапогах бдительно оберегает нас, — сказала Лора, присев на корточки возле материнского кресла.

— Что может Наполеон против этих бандитов?

Когда она снова смогла нормально дышать, Буонапарте наконец пристроил свой редингот на спинку стула перед очагом. Туда же он пододвинул свои сапоги, отчаянно вонявшие мокрой кожей, потом выпил чашку черного кофе, предложенную слугой, и сжевал гроздь винограда, торчавшую из вазы для фруктов.

— Дождь почти перестал. Схожу туда, в эту чертову секцию.

Сент-Обен посвятил себя подготовке восстания, за которое ратовала секция Лепелетье.

Забыв все, чем обязан Делормелю, он стал считать депутата коррупционером, а Розали взбалмошной дурочкой. Он принял за неоспоримую истину утверждения своих приятелей, которые распространял, как мог; он насмехался над нерешительными и равнодушными. Он более не сомневался ни в убийстве Людовика XVII, ни в уничтожении шуанов, которые хотели возвести короля на трон; к тому же граф д’Артуа набрал колоссальную армию, священники и аристократы поставили под ружье селян провинции Бос, в Шартре были столкновения и не обошлось без жертв, равно как в Вернёе и Нонанкуре. «Вся Франция проклинает Конвент», — твердил он и сам в это верил. Вчера депутаты из коммуны Дрё побратались с мятежными секциями Парижа, они предложили, что сами займутся перехватом столичного продовольствия, считая этот грабеж самым что ни на есть прямым восстанием.

Монастыря Дочерей Святого Фомы он более не покидал. Под перистилем, по ночам озаренным светильниками, он своим красивым почерком выписывал регистры волонтеров, регулировал раздачу оружия и пороха, украденных из магазинов Республики, и принимал свою революционную роль очень всерьез. Мюскадены и опытные национальные гвардейцы секций заполонили былые дортуары, часовню, монастырскую приемную, где ораторы кипели в яростных спорах. Слышались перебранки, пение, божба, чьи-то мстительные присловья. Кавалеристы, носившие серую шуанскую одежду с черной подкладкой, обеспечивали связь с другими секциями и давали гарантию, что армия никогда не будет стрелять в парижан.

— Расстрелять шпиона!

— Смерть якобинцу!

В дальнем конце внутренней колоннады мюскадены наседали на маленького штатского, чья физиономия им не понравилась; этот человек вошел через парадный вход, часовые его проверяли, однако какие-то бешеные, увидев мятый редингот и зонтик, подумали, что изобличили агента Комитета общественной безопасности, переодетого лавочником. В шатком красноватом свете факелов Сент-Обен узнал Буонапарте. Он закрыл свой регистр, встал и направился к обозленной ораве своих сподвижников:

— Я знаю этого человека.

— У вас сомнительные знакомства, Сент-Обен.

— Это генерал.

— Тем лучше, из него выйдет отменный заложник.

— Он отказался стрелять в наших братьев в Вандее. Комитеты начисто отстранили его за это от командования.

— Ваша осведомленность поражает.

— Я затем и работал в Тюильри, чтобы кое-что разузнать.

— Я и позабыл о такой вашей самоотверженности. Но согласитесь, однако, что у вашего любезного приятеля вид уж до того якобинский…

— Не беспокойтесь, — злобно процедил Буонапарте, — мой зонтик не заряжен.

Сент-Обен повел его к обвеваемому сильным сквозняком столику под перистилем, который он называл своим письменным столом. Там он уселся на стул, а генерал — на ящик.

— Зачем было приходить сюда в полночь, генерал?

— Чтобы поговорить с ответственным лицом. Если таковое существует.

— Ответственным за что?

— За вписывание обитателей квартала в регистр.