Шрифт:
"Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец шахматной мысли".
Илья Ильф и Евгений Петров, «Двенадцать стульев»
"Леди отличается от цветочницы не тем, как она себя держит, а тем, как с ней себя держат".
Бернард Шоу, «Пигмалион»
"А
Кот Пуся
Кот Пуся
11 декабря 2019 года
Пуся мчался по набережной, как толстенькое пушечное ядро на лапках. Лиза едва за ним поспевала, задыхаясь и надрывно кашляя. Одышка в тридцать лет? Спасибо, ковбой Мальборо.
Забавно, что самые брутальные сигареты в мире изначально предназначались для женщин. Эти бестолковые суфражистки боролись за равноправие во всём, в том числе и во вредных привычках. Стоило ли так стараться ради того, чтобы спустя сто лет Лиза все выходные напролёт проводила за лепкой пельменей для своего жениха. Даже если за это ей и полагается утешительная сигарета.
Пушистый безобразник развил приличную спринтерскую скорость, достойную Усэйна Болта. Однако в отличие от знаменитого бегуна, известного своей любовью к отутюженным рубашкам, Пуся весь перемазался в классической петербургской слякоти, из-за чего совершенно слился с землей. Единственным маячком, ведущим Лизу в густых сумерках, оставался белоснежный кончик Пусиного хвоста. Путеводное пятнышко болталось из стороны в сторону, словно буек во время шторма, однако пока оставалось в зоне видимости.
Лиза на ходу смахнула с ресниц липкий снег. С черного неба летели не какие-нибудь там миленькие рождественские снежинки, а мерзкие ледяные блямбы, похожие на хлопья для завтрака, размякшие в молоке.
– Пуся! Стой! – Голос совсем охрип от бесполезных взываний к Пуськиной совести, которая у него отсутствовала напрочь. С тем же успехом Лиза могла просить пару капель дождя у египетских богов, отвечающих за обслуживание Аравийской пустыни. – Да остановись уже, кому говорят… чтоб тебя папавериновые пупырки побрали… А кто хороший котик? А кто хочет на ручки? – сделала она еще одну жалкую попытку.
Пятнышко задергалось вверх-вниз, из чего Лиза сделала вывод, что Пуся перешел на хороший галоп, – и резво устремилось в сторону Львиного мостика. Кот ясно давал понять: что уж кто-то, а он-то ни на какие ручки не хочет. Он выше этого. Он выше всяких подлых предательниц и их подлых предательств.
– Ну прости, слышишь? – Лизе было все равно, как выглядят со стороны её крики в пространство. Впрочем, набережные сейчас были пустынными: одиннадцатое декабря – не лучшее время для пеших прогулок по Петербургу. – Ну виновата, что теперь делать-то? Пойдем домой, дам тебе охотничью колбаску, а, Пусятина? Ладно, ладусики! Гулять так гулять. Дам тебе Игоревых пельмешек, так и быть, уговорил!
Белоснежный маячок, еле различимый сквозь толстую пелену на кончиках ресниц, дернулся посередине моста и пропал.
– Пуся! – в полном отчаянии крикнула Лиза, делая грандиозный рывок вперед, в темноту.
Нога в дешевом, промокшем насквозь ботинке неудержимо поехала вперед, правая рука инстинктивно схватилась за что-то холодное и прочное. Свободной ладонью Лиза стерла сугроб с лица и подняла голову.
Сверху
Лиза, как и большинство врачей, была совсем не суеверна. Однако сейчас, цепляясь пальцами за ледяные лапы, забормотала:
– Слушайте, ребята, верните мне Пусю, а? Да знаю, знаю я, что виновата. Но теперь всё будет по-другому, правда, клянусь севофлураном.
Разумеется, ничего не изменилось. Пуся не возник из ниоткуда. Сверху по-прежнему сыпала мокрая дрянь, внизу угрожающе темнел канал, тусклые фонари выхватывали кое-где из тумана ободранные стены старых домов. Львы на противоположном конце моста равнодушно смотрели куда-то вверх и вдаль. Под ногами – снежная каша и никаких признаков котика толстенького животика, который наивно полагал, что со своей мимимишностью он и без Лизы прекрасно проживет в этом мире.
Нужно было признать: питомца она потеряла. Следовало идти домой и варить Игорю пельмени. А потом мыть кастрюлю, заполненную мутным свиным бульоном с ошметками вялого теста на дне и вязкими кругами жира на поверхности. Мда, иногда вегетарианство очень мешает семейной жизни. Пора уже взять себя в руки, подумала Лиза. Свадьба не за горами, а ты, дорогуша, всё ещё не начала есть мясо. Игорю будет стыдно за тебя перед гостями.
– Мяв, – совершенно отчетливо прозвучало из-за спины дальнего льва на другом берегу. – Мяу-мяв.
Этот вредный, требовательный, наглый и восхитительный мяв мог принадлежать только одному коту на свете.
– Пуся?.. Пуся, негодник ты эдакий! – воскликнула Лиза во весь голос, отцепилась от чугунной лапы и бросилась по мосту, черпая ботинками отвратительную жижу.
Разумеется, именно в тот момент, когда ей показалось, что она вновь заприметила хвостик-маячок, небо взбесилось окончательно. Это же Петербург, Лизонька, мировая столица плохой погоды, говорил в таких случаях дедушка, пожимая плечами, укутанными в неизменную вязаную кофту. Противная изморось превратилась в стену ледяного дождя. Струи хлестали по лицу так сильно, что казалось, будто это розги. Насквозь мокрый шарф липнул к шее, как удавка.
Лиза ухватилась за основание старинного фонаря, установленного ровно посередине моста. Идти дальше было невозможно. Вокруг творилось что-то несусветное: словно в царство Снежной королевы пришло стремительное глобальное потепление и всё имущество повелительницы льда внезапно превратилось в один большой поток воды, обрушившийся ей на голову. Реальность осыпалась дождём.
– Пуся ненавидит купаться, – сказала Лиза фонарю. – Надо его спасать.
Чувствуя себя водолазом в поисках затонувшей Атлантиды и надеясь лишь на то, что Пуся успел спрятать своё мягкое изнеженное тельце в укрытии (скажем, под широкой львиной грудью), Лиза пробивалась сквозь толщу воды. Она с детства знала, что переход переправы занимает 28 секунд, но сейчас путь к белым львам на том берегу казался бесконечным.