Костры на башнях

Сидиропуло Поль Петрович

Они рассмеялись.

— Выходит, вы опять останетесь без мяса? — спохватился Амирхан.

— Отчего же, — вздохнул Азамат с облегчением, довольный тем, что его действия одобрены многоопытным дядькой. — И на нашу долю достанется. Зачем же все им отдавать. И мы под аллахом ходим.

— Смотри-ка, ты спускаешься из заоблачных высот на землю! — сощурился Амирхан.

Азамат пришел к выводу: в чрезвычайно сложной хитросплетенной обстановке оккупации он и сам должен действовать посмышленее, никому не давать себя обмануть. На одних дядькиных наставлениях, понял

он, далеко не уедешь; это хорошо, когда тебя учат, опекают, направляют на истинный путь — наматывай на ус, да и только. Однако, какими бы ни были толковыми советы, своя при этом голова на плечах должна оставаться. Она потребуется, чтобы втереться в доверие и к Эбнеру, и к своим — той же Наде или Маргарите Филипповне.

Недели две после случая с арестом сестры Азамат боялся, что Чабахан поведает подружке о своих догадках относительно брата, а та, разумеется, разнесет кривотолки по городу… К счастью, аллах миловал, убрал черную тучу над головой Азамата. Сестра его, оказывается, не такая уж дура, чтобы о таких опасных вещах болтать посторонним, понимает: кто ей самой станет верить после всего…

Маялся он в раздумьях и по другому поводу. Ему показалось вначале несколько жестоким то, что он намеревается осуществить по отношению к сыну Соколова. Нет, не его пожалел Азамат — судьба малыша его меньше всего волновала. Но как отнесется к этому Надя. А что, если его выдаст Конрад Эбнер? При одной мысли его бросало в дрожь. Однако не он ли, уполномоченный, навязал Азамату такое решение? Не он ли в прошлый раз спросил: «А Надежда Соколова? Она, случайно, не коммунист?» А потом он включил в список детей для вывоза в Германию и отпрыска Виктора. И пусть увозят, пусть потерзается папаша, если, конечно, вернется с гор. А он, Азамат, как-нибудь да утешит Надежду.

До войны люди об одном судебном процессе рассказывали: будто молодая женщина собственными руками родного ребенка умертвила ради любовника, который не хотел брать ее в жены с довеском. А тут — наоборот: немцы обещают отличные условия, из маленького Соколова сделают настоящего арийца. Сменит фамилию, имя, круто изменится его жизнь.

Хватит! Сколько можно ему, Азамату, уступать! Ему ли считать себя виноватым. Перед кем он виноват? Кому он что сделал? Скорее его безжалостно ограбили. Теперь нужно возвращать отобранное.

Ни луны, ни звезд на небе, темно и тихо вокруг, как в погребе, даже собаки поджали хвосты.

«К чему бы это?» — тревожно осмотрелась Чабахан.

Из сарая послушно вышел следом за нею бычок, и через минуту-другую они стояли в скверике под деревом. Чабахан ждала Заиру, но подружки все не было. Вот она и забеспокоилась: на Заиру это не похоже, она никогда не подводила. Неужели что-то помешало ей?

Чабахан поглаживала горячую упругую шею бычка и успокаивающе приговаривала: «Сейчас, сейчас мы пойдем, потерпи». Привыкший к ее ласке, кормила и поила его она, бычок мирно посвистывал широкими ноздрями.

Внезапно зашелестело в кустах, послышались шаги, сердце Чабахан зашлось от испуга: ей померещилось, что это брат. Она прижалась щекой к шее бычка.

— Ты уже ждешь? Прости. Как назло, мама не засыпала. Ужасно пугливая стала после нашего ареста. Все ей кажется… — Заира торопливо оправдывалась,

пытаясь скрыть волнение, только неестественно оживленный голос ее выдавал.

— А я подумала — вдруг не придешь! Как мне быть тогда? Куда мне деваться с бычком?

— Что ты! Разве я когда-нибудь врала?

— Ну знаешь… Всякое могло случиться. Я вон еле вырвалась, — тихо делилась Чабахан. — Дядька, как назло, явился именно сегодня. Представляешь? Хотела идти к тебе, предупредить. Потом решила подождать. Дядька, смотрю, все возле бычка кружится. Испугалась. А что, если ночью заколет? Сердце как будто остановилось…

— Ты не шути с сердцем. Так схватит, что «ой» сказать не успеешь. Поменьше переживай.

— Не выходит что-то. Знаешь, как я переживала, когда меня из тюрьмы отпустили, а тебя держали и держали. Опять случайность? Скажешь, нарочно. Наобещала, а сама…

— Перестань на себя наговаривать. Теперь самое главное — не напороться на фрицев.

— Какая темная ночь. Ничего не видать.

— В самый раз для конокрадов.

У Заиры хватило еще смелости для шутки.

— Я заметила, — заговорила она немного позже, когда они пересекли скверик, — есть такие места, где патрули не бывают.

— Ты специально следила? — опешила Чабахан.

— Говорю тебе. Например, в районе городской свалки.

— Вообще-то, может быть, — согласилась Чабахан.

— Оттуда мы наверняка выберемся в горы.

К городской свалке они прошли благополучно.

— Представляю, как утром твой дядька хватится, — смелее заговорила Заира, почувствовав, что выбрались в безопасное место.

— Наплевать. Не боюсь я его. Из-за него и наша жизнь пошла наперекосяк. И в тот раз он появился у нас не к добру. Кричал, помню, как сейчас. Честное слово, папа не такой был. А потом, когда убил секретаря райкома… навсегда возненавидела Амирхана…

— Ничего. Теперь по-другому будет. Нам бы поскорее всех фашистов прогнать. Сил нет смотреть на их морды. Знаешь, как обидно. Я как считала. Окончу школу, мы с Махаром… Нагрянула эта проклятая война. Опять жди. А вдруг Махара убьют?! С ума сойти можно.

— Ну что ты болтаешь?!

— Война. Пуля не спросит.

— А нам на голову еще дядька свалился. — Чабахан полагала, что ее положение много хуже, чем у Заиры, хотела поведать подружке обо всем чистосердечно, но не была уверена, что поступит правильно. — За брата боюсь. Попадет под влияние Амирхана. Иной раз не узнаю Азамата. Какой-то он обозленный…

— Ну что ты… Мало ли меня доводил до слез Асхат! А какую позорную драку затеял! Стыдно вспомнить.

— И все равно это совсем другое.

— Ладно. Мы тоже хороши. Всю вину на своих братьев хотим свалить…

Бычок неожиданно встал, точно к земле прирос крепкими ногами, никак не сдвинуть его с места, ни лаской, ни силой.

— А что, если это волки? — засверкала белками глаз в темноте Чабахан. — Животное чувствует.

— Откуда им здесь взяться?!

Послышался шорох, и девчонки замерли по обе стороны упругой шеи бычка.

— Собака, либо кошка, — определила Заира.

Как только стихло вокруг, бычок пошел дальше сам. Охота разговаривать у девчонок отпала — обе жадно смотрели в непроглядную темноту и напряженно прислушивались к каждому звуку.