Костры Эдема

Симмонс Дэн

Сейчас я плыву в Лахаину, где намереваюсь неделю отдохнуть у своих друзей, а потом отправиться в Гонолулу, где мне уже заказан билет на пароход «Коста-Рика». Мистер Клеменс и преподобный Хеймарк отплыли в Гонолулу вчера на каботажном судне «Килауэа» – преподобный отправился в свою миссию на Оаху, а корреспондент держал путь в Калифорнию.

За те дни, что прошли после чудесного спасения нашего преподобного друга, память моя ослабла. Я не могу вспомнить многих деталей, описанных в дневнике. Помню, как мы прибыли в Кану. Помню,

как два дня назад мистер Клеменс сделал мне предложение. Помню, как я ему отказала.

Моему другу было больно, и это заставило меня страдать. Помню, как сняла перчатку и ласково погладила его по щеке.

– Это окончательный отказ, мисс Стюарт? – спросил он.

– Сэм, – я единственный раз назвала его по имени, – мой отказ не означает, что я не хочу выйти за вас замуж: или что я не люблю вас… просто я не могу стать вашей женой.

Я увидела удивление на его лице.

– Когда старуха коснулась меня, – начала я объяснять то, что объяснить не могла, – я почувствовала что-то… свою судьбу. Я должна путешествовать, и писать, и утвердить в жизни свое имя, каким бы скромным оно ни было… вместо того чтобы называться миссис Клеменс, – я улыбнулась, – или даже миссис Марк Твен.

Мой друг не улыбнулся мне в ответ.

– Не понимаю, – грустно сказал он. – Я тоже хочу путешествовать и писать. Я уже предложил своей газете совершить кругосветное путешествие и посылать им отовсюду такие же корреспонденции, как с Сандвичевых островов. Почему бы нам не заниматься этим вместе?

Я только вздохнула. Как объяснить моему непонятливому другу, что он мужчина, а я женщина и, значит, наши пути расходятся?

Но в эту минуту я хотела быть с ним! С моим храбрым товарищем. С моим любимым.

– Я буду любить вас вечно, – тихо сказал он, когда заходящее солнце обагрило полоску неба на горизонте. – Я никогда не женюсь на другой женщине.

Я опять погладила его по щеке. Я знала, что судьба, предсказанная им для себя, будет моей, в то время как он очень скоро изменит свое решение.

Я обнаружила, что не могу описать ни радость преподобного Хеймарка, когда он осознал, что жив, ни изумление жителей Коны, не чаявших увидеть нас живыми. По молчаливому соглашению мы никому не рассказывали о том, что пережили, – на Гавайях еще нет сумасшедшего дома, но достаточно уединенных мест, куда отправили бы нас, если бы мы заговорили о Пеле или о царстве Милу.

Я не могу признаться даже себе, как опечалена я была, когда без сил опустилась на пол травяной хижины и обнаружила, что старуха исчезла. Я знала, что каким-то непостижимым образом всегда буду связана с ней, как и мои потомки… по крайней мере женского пола.

После расставания с моей покровительницей мне пришлось расстаться

и с моим лучшим другом. Мы с мистером Клеменсом обменялись формальным рукопожатием на пирсе, но он смотрел мне в глаза и видел в них слезы.

Сейчас я тоже плачу и не могу этому помешать. Прекращаю писать, пока не восстановлю контроль над собой.

Только что таракан размером с ложку пробежал по моей подушке, нагло глядя на меня и шевеля усами. Он знает, что я боюсь тараканов и не смогу дотронуться до него. Но он ошибается. Я смотрела в лицо опасностям куда страшнее этого насекомого, и теперь мгновения его жизни сочтены.

Свобода от страха – прекрасная вещь, пьянящая, как виски, и она может справиться со всеми тараканами на этом суденышке и на всей планете.

– Байрон, – сказал кабан, – как мило, что ты зашел! А это что, дар мне?

Он посмотрел на Корди.

Трамбо поглядел на Корди, потом опять на кабана.

– Конечно.

– Я займусь ею потом. Сначала поговорим о нашем деле.

Трамбо молчал.

– Тебе нужна душа Санни?

Миллиардер пожал плечами:

– Мне показалось, у вас тут самообслуживание.

– Ты прав. И все же я хочу кое-чего в обмен.

– Мою душу?

– Зачем она мне? Я говорю о бизнесе.

Брови Трамбо поднялись, но он ничего не сказал.

– Когда я одолею эту стерву Пеле и завладею островом, – продолжал Камапуа, – я планирую на пару десятков лет принять человеческий облик. Я слишком долго сидел под землей и смотрел, как здесь все менялось. Пора самому вступить в игру. Я мог бы опять стать вождем здесь, на Гавайях, но у меня другие планы.

– Бизнес?

– Именно, – подтвердил кабан. Он подошел поближе, и Корди почувствовала жар его дыхания и увидела стекающую с пасти слюну. – Мы можем заключить выгодную сделку.

– Но почему я должен это делать? – спросил Трамбо.

Кабан сделал еще шаг, обдавая его вонючим дыханием.

– Потому что иначе я сжую твои кишки и отправлю душу в самый дальний угол этой пещеры, где она будет мучиться вечно.

– Ладно. Я слушаю.

– Ты заберешь душонку Санни, вернешься к японцам и получишь свои триста миллионов. А потом вернешься сюда и мы заключим сделку.

– Тебе нужны деньги?

Кабан усмехнулся:

– Болваны кахуны вызвали нас, чтобы мы уничтожили тебя. Но у нас другие планы. Пеле – вот кого я хочу уничтожить. А с тобой, Байрон, мы похожи. Мы рождены властвовать. Подчинять себе женщин, земли, обстоятельства. Я хорошо понимаю твою страсть к разрушению. Мне не нужны твои деньги.

– А что тогда?

Камапуа опять усмехнулся. Его восемь глаз ярко заблестели.

– Мы на время поменяемся местами, Байрон. Я стану тобой, а ты мной.

Лицо Трамбо оставалось спокойным.

– Погоди-ка… дай сообразить. Значит, тебе нужно мое тело?

Кабан кивнул.

– Значит, ты станешь магнатом с домами и женщинами на трех континентах, а я должен двадцать лет провести в вонючем свином логове под землей?

– Таковы условия, Байрон.

– И на кой черт мне такая сделка?