Шрифт:
«Лес
отпевает принцесс,
мы встретимся во снах…»
Theodor Bastard
I
Незапертая калитка призывно хлопает на ветру. Рёбра частокола окружают сердце-дом. Он пахнет сыростью и тишиной. А ещё – переспелой вишней. Ягоды осыпаются под ноги, поят землю алым соком.
– Я с тобой! – Завид тянет его за рукав, и Дан отмахивается.
– Кому
– Но косточку-то я нашёл, я! – Младший упорно стоит на своём. Разве что ногой не топает. Девять зим от роду, а всё туда же – смелый больно. На вещунью хочет поглядеть.
Будь Данова воля – за ограду бы не сунулся. В Синече разные байки ходят про отшельницу, чьего имени селяне не знают или запамятовали давно. Так и кличут за глаза – Ворожкой. Кто-то говорит, что проклята она. Должница. А другие и вовсе не считают человеком. Мол, нечисть лесная: морок напустит, лицо скроет, а сама только и ждёт, чтобы в колодец плюнуть или грудничка, оставленного без присмотра, утащить. Ясно зачем.
Есть и те, кто за помощью ходит. Побаиваются, а всё ж несут подарки, чтоб задобрить: куль зерна или туесок с мёдом. Охотничьих даров не принимает, отказывает сразу. Говорит, не мясо – кости нужны. Человечьи. Из леса. Их берёт как плату за снадобья и взвары лечебные.
Народ сначала дивился, а потом стал приглядываться, идя за грибами и дикими ягодами: не лежат ли меж корней чьи-то белые косточки.
Оказалось, лежат. Не то с умыслом разбросали, не то зверьё растащило. Оттого и множатся пересуды: одна история другой страшнее, мол, покойника бы по совести похоронить, а ведьма над прахом глумится, в делах своих чёрных пользует.
– Не страшишься за себя – о матери подумай, – хмуро отвечает Дан.
Завидко опускает голову. В русых вихрах блестит нить паутины.
– А сам ты?
– Меня не тронет, я старший. Туда и обратно, моргнуть не успеешь.
Дан хлопает брата по плечу и шагает на крылечко.
Дом просыпается: под ногой скрипит доска, звенят колокольчики. Нанизанные на толстые нити, сплетение которых похоже на паучье кружево, они качаются в дверном проёме. Поют, стоит их задеть макушкой и отвести от лица, чтобы войти внутрь.
Внутри темно.
Дневной свет тает на пороге одинокого дома, и Дан, минуя сени, замирает. Даёт глазам время привыкнуть.
– Кто?
В голосе ни злобы, ни страха. Короткий вопрос заставляет его смутиться.
– Будь здрава, госпожа. Я пришёл о лекарстве просить. Для матери. Слышал, ты плату берёшь непростую… У меня есть чем отплатить.
– Я не молвила «зачем», я спросила,
Она выходит из тени и отдёргивает занавеску. Свет течёт сквозь мутное окошко, ложится пятнами на стены, и Дан наконец может разглядеть хозяйку.
Высокая. Простоволосая. В платье из тонкой шерсти, линялой от времени. Нестарая ещё, моложе матери, только пряди на висках серебрятся и тени лежат под веками. А черты лица тонкие, в юности красавицей была, без спору. А сейчас…
– Язык проглотил?
– Виноват, госпожа. Я Дан от ветви Беяра.
– Отец он тебе?
– Дядька.
Вещунья кивает. Понимает, что отца нет в живых, но любопытство не тешит. К столу гостя не зовёт, переходит сразу к сути:
– Показывай.
Дан достаёт из поясного мешочка грудину – плоскую, желтоватую, с зазубринами по краям. Кладёт на стол и отступает.
Хозяйка дотрагивается до кости легко, кончиками пальцев, как до величайшего сокровища, гладит выемки. Крылья носа трепещут, морщинка на лбу разглаживается. Теперь она кажется ещё красивее.
– Что с матерью?
– Огневица. Кровью кашляет, не встаёт третий день.
– Лавку подвинь.
Дан не сразу понимает, для чего: хозяйка, придерживая подол, забирается на край лавки, достаёт с воронца склянку, перевязанную бечевой у горлышка.
– Мазь, – поясняет она. – Пахучая, руки мой и глаза береги. Втирай в грудь и спину на ночь. Завтра придёшь за отваром, на него время нужно.
– Благо в дом, госпожа, – Дан склоняется, принимая мазь, – и блага тебе.
– Да, вот ещё что…
Она заворачивает в тряпицу печёные яблоки, сладко пахнущие мёдом.
– Брату передай. За смелость. Завтра пусть на крыльце не топчется, я не ем детей… просто так.
***
– Как думаешь, чьи это кости? – Меньшой шагает по левую руку и разве что не подпрыгивает.
Яблоки ему по вкусу пришлись и ночью выспался, не вскакивая от материного кашля. Это Дан всё время ворочался, прислушиваясь в страхе, что дыхание замрёт. Но оно было размеренным, хоть и хриплым. Глядишь, помогут средства вещуньи.
– Возьми да спроси.
– Вчера по-другому говорил! – передразнивает Завид. – Не хотел пускать. А она видишь – хорошая.
– Нельзя быть хорошим для всех. Есть что-то ещё… Сказки на пустом месте не сочиняют.
– Ну и пусть их!..
Меньшой первым врывается в калитку. Дан качает головой, но внутренне согласен: пусть делает со своими костями что хочет, лишь бы матери помогла.
Конец ознакомительного фрагмента.