Костер
Шрифт:
Но странно, — легкая, праздничная, сосредоточенная на своем удовольствии, что идет об руку с Кириллом, Аночка словно заскучала, как только они вышли на разлинованные площадки, где зелень парка отступала, стыдливо прячась за спиной торжествующей фанерной архитектуры. На солнце жгуче пылали анилиновые краски, не очень большого разнообразия, но такого бесстрашия колеров, что никто не заподозрил бы строителей в мучительных поисках цветной гармонии.
Искоса взглянув на жену, Кирилл спросил:
— Тебе не нравится?
— А тебе нравится?
— Что же ты отвечаешь вопросом на вопрос!
Она засмеялась и, потянув Кирилла за руку, заставила его повернуться.
— Тебе не кажется, что эту
— Конечно, это не подлинник, — почти серьезно сказал Кирилл. — Но что ж из того? Венеру Милосскую повторяли куда чаще, даром, что она безрукая.
— Но, однако, это испорченная Венера, несмотря на руки и даже на лопату в руках.
— Не знаю, что в ней испорчено. Формы как формы, — усмехнулся Кирилл, — я не скульптор.
— Но это твой вкус? — не унималась Аночка.
— Скорее, вкус Павла.
— Как — Павла?!
— Я его просил узнать, где в Москве покупают садовые статуи. Он отправился к своему приятелю Ване Рагозину. Тот повел его в мастерскую. Там они сообща отобрали несколько фигур, и я их заказал.
— Заказал, не посмотрев?
— А зачем? Я знал, что покупал. Ты сама говоришь, спортсменка где-то нам встречалась… На Нижегородском Откосе, правда? — спросил он, ласкою голоса напоминая Аночке вечерние прогулки с ней над Волгой.
— Хорошо бы только на Волге! А ведь это весло богини маячит даже там, где в жизни не видали лодок. Чуть не в пустынях.
— Не велик выбор, — словно поддразнивая, заметил Кирилл, — приходится мириться с тем, что есть.
— Что значит — мириться? — горячилась Аночка. — Разве не поэтичнее таких пародий на Версаль простая зелень или цветы? Нет, нужны непременно антики в трусиках!
Словечко развеселило его, и, со смехом поглядев в сияющее лицо жены, он повел ее дальше, держа за кончики пальцев, как когда-то, в юношеские времена.
Веселость не могла, конечно, разрешить спор о вкусах. К тому же Кирилл и в спорах привык доводить дело до конца. Скамья поодаль от раскрашенных павильонов должна была помочь ему.
Они долго не разговаривали, прислушиваясь к шелесту березовой листвы в ответ на еще робкий утренний ветер. Кирилл положил руку на плечо жены, и это движение, похожее на приглашение к миру, отдалось в ней знакомым чувством, — она знала, что он хочет высказаться.
— Я не думаю утверждать, что парк нельзя устроить лучше, красивее. Ты права. Но убранство, даже бедное, обязывает — как это выразить? — к хорошему поведению, что ли. Посаженных цветов не рвут. Поставленную статую не ломают. Должны не рвать. Должны не ломать. Мы ведь по убеждениям своим — воспитатели. (Он улыбнулся.) Ты скажешь: воспитывать надо на хороших образцах. Прививать плохой вкус не годится. Опять ты права. Но как, по-твоему, должны ли мы посредственным театрам запретить играть Шекспира только потому, что они посредственны?
— Нет, нет! — воскликнула Аночка, вся вдруг всколыхнувшись. — Запрещать — нет. Но мы обязаны выпускать на сцену только хороших исполнителей!
— Но ведь пока у нас больше плохих?
— Пока — да, — подтвердила она с убеждением, но быстро, на озорной нотке, опровергла себя: — Плохих, наверно, всегда будет больше.
— Это ты от гордыни, — сказал он шутливо. — Плохих будет со временем меньше, я уверен. Но пока… Лукавая штука это самое «пока», — остановил он сам себя. — В сущности, мы должны из возможного выбирать лучшее. Во всем. И наши, как ты говоришь, антики — они сейчас лучшее… в своем роде, разумеется. И парк сейчас не так уж плох. Ты зря смеешься, право.
— Не обижайся, — сказала она с улыбкой, — я сочувствую…
— Ну, удружила… Дело, однако, не так просто. Было бы из чего выбирать лучшее. Но — возможности, каковы возможности? Знаешь, раньше я все иначе понимал, потому что многое иначе видел. Кто долго работает в промышленности, у того особый взгляд на вещи. Там все растет. Даже плохой-работник, хочет не хочет, тянется за общим ростом, иначе ему — каюк. Хороший же идет впереди роста, тянет рост за собой. Его все время спрашивают: а можно сделать больше, скорее, лучше? Можно, говорит он, если будут деньги, люди, головы на плечах. Будет всё, отвечают ему, — деньги, люди, — получай новый план, делай план, работай по-новому. И он работает, и все вокруг работают — быстрей, совершенней. Попробуй отстань! Попробуй завали план!.. Когда я приехал сюда, мне поначалу городская работа показалась куда обширней заводской. Помнишь, я тебе говорил: завод — это продукция, город — это жизнь. Там — часть. Здесь — целое. Здесь родятся, учатся грамоте, создают семьи, кормятся, лепят свой личный быт, ищут счастья, мечтают, как нигде, трудятся на тех же заводах, фабриках, в каждом переулке, под всякой крышей, отдыхают, развлекаются, старятся, страдают, лечатся, приобретают навыки жить ульем, сообща. Здесь так все разделены и так все сцеплены, что никакое производство, будь оно из тысячи процессов, невозможно сравнить с городом. Стоит только произнести слово жизнь, как мы представляем себе город. И не одни горожане. Нынче, может быть, особенно — негорожане… Так вот, в тот город, который мы унаследовали, который отбили у истории кровью лучших ради молодей жизни, в тот город надо вдунуть новую душу… Это действительно большой план. Это план титанический.
Он говорил тихо. Он думал вслух не раз передуманное молча. Аночка сидела неподвижно. Никто не мешал им, не прошел мимо — был воскресный день и все еще рано.
— Я собирался приняться за работу широко, по заводскому примеру — планом сверху. Но во всяком деле есть еще план снизу. Это — возможности, реальность. Прикрываться объективными условиями нельзя. За это у нас бьют. И поделом. Но это не значит, что объективной действительности нет. Она существует. Мы зовем не отрицать ее, а переделывать… Ну, я и переделываю нашу тульскую объективную действительность. Как? Вот, слушай.
Кирилл помолчал, вопросительно глянул куда-то вбок.
— Не знаю, с чего начать. Да с чего ни начни, — усмехнулся он. — В год, когда мы с тобой приехали сюда, все жилищное строительство местных Советов велось в Заречье и было оно в три раза меньше построек личных собственников на окраинах — в Мяснове, в Рогожинском, в других поселках. Год спустя, когда я уже впрягся в телегу, мы выстроили в десять раз меньше, чем собственники. А прошлый год — в восемьдесят два раза меньше.
Неловко сказать — все-то наше достижение вообще измерялось двумястами квадратных метров. Обгонял нас, коммунальщиков, эти четыре года фонд предприятий, учреждений, кооперации. Но и этот фонд изрядно отставал от собственников, которые, кстати, прошлый год в два раза опередили и школьное, и больничное, и жилое заводское строительство, взятые вместе. Значит, эти годы городское коммунальное хозяйство свое жилье только теряло. Нужда более нетерпимая бьет нас ожесточенно. Ведь кто бы ни соорудил домов, обслужить их должен город. А у нас еще до сих пор есть деревянный водопровод, и заменить его весь чугунным мы пока не можем. Мы планируем ежегодно утечку воды. И прошедший год план блестяще перевыполнили. А что мы делаем с бедной тульской Упой. Около четырех миллионов кубометров сточных вод мы спустили в нее за год без очистки! И так за что ни возьмись: мосты, дороги, прачечные, бани… а главное — дома, дома!