Косой дождь
Шрифт:
— Да. Войти, поздороваться, раздеться. Сесть рядом с ним на диван и сразу же: «Вот что, Игорь. Об Италии — завтра, а сейчас...»
— Страшно. Вы его не знаете.
— Прямодушный? — ласково спросил Токарский.
— Да, очень. Мы однажды разговаривали о его школьных делах, и он психологически разобрал весь свой класс. Вы знаете, как это было сделано? Беспощадно и к себе и к другим.
— Какой молодец! — с восхищением сказал Токарский. — Вот на кого надежда!
— Я потом не спала всю ночь.
— Почему?
— Потому что это было проникнуто... Как вам объяснить? Неистовым правдолюбием.
—
— Да. Поэтому мне и страшно.
— Чего же бояться? Просто он такой же, как вы. Только его юность проходит, слава богу, в другое время. А теперь давайте смотреть Венецию. Вам не кажется, что мы в театре?
...Валерия Константиновна вернулась поздно и, уютно устроившись в постели, решила сперва немного подумать — жалко было сразу уснуть. Флоренция стояла в памяти отдельно, со своими гравированными, узорными стенами, напоминавшими кружево на черном сукне. Это было во Флоренции — та минута, когда Токарский, войдя утром в ресторан и с порога найдя ее глазами, понял, что она ждет его, что всю ночь, просыпаясь и засыпая, она думала только о нем.
Да, Флоренцию можно было не записывать, все равно ее невозможно забыть. Но Венеция, сегодняшний вечер... Валерия Константиновна начала писать и сразу же бросила — так не похоже было то, что она видела и чувствовала, на то, что она пыталась записать. Анечка ровно дышала. Она сказала: «Мне бы не захотелось здесь жить». Она выходит замуж, здесь это раз и навсегда. По меньшей мере так принято думать.
«Спокойной ночи», — сказала она Токарскому, его крепким рукам, его затылку, его умению говорить то, что она только собиралась сказать, его смеющимся глазам, от которых она переставала видеть и слышать. «Спокойной ночи», — сказала она тому, что он мог бы, если бы захотел, сделать с ее одиночеством, с ее неудачей.
27
Утром накрапывал дождь, и поехали не на гондолах, как предполагалось, а на катере, похожем на московские речные трамваи. В соборе святого Марка было темно, пустовато. Служба началась с шествия от главного входа к престолу. Народу становилось все больше. Английские туристы бродили по собору, как по ярмарке, громко разговаривая, рассматривая молящихся, подходя к престолу почти вплотную. Никто не обращал на них внимания. Гид говорил вполголоса. Анечка переводила.
— Хотите слушать? — одними губами спросил Токарский.
Валерия Константиновна покачала головой.
— Скучно, и не о том, — сказал он, когда они вышли на площадь. — Лучше я расскажу вам. Хотите?
— Очень.
— Видите эти колонны, красные, серые, розовые, зеленые, пятнистые, с фигурами и без фигур? Их натащили сюда пираты. Это была пиратская республика, нечто вроде Запорожской Сечи. Здесь почти все награблено, и эти лошади на фронтоне, без сомнения, тоже. Кстати, вы когда-нибудь видели лошадей на соборе?
— Нет.
— Я тоже. А вот пираты притащили и поставили. Колонны тоже поставили. Если не кучей, так почти рядом — конечно, потому, что их было много. Казалось бы, непреднамеренность,
— Да.
— Теперь идите сюда. Посмотрите на это странное здание. Здорово, да? — спросил Токарский с таким лицом, как будто он, и никто другой, построил Палаццо дожей. — Взгляните на него вверх ногами. Для этого не нужно самому переворачиваться. Переверните его в воображении. Оно архитектурно задумано и выполнено только от земли до середины, один ряд колонн над другим. Выше — сплошная коробка с огромными редкими окнами, которая была бы отличным фундаментом, потому что она тяжела и массивна. Но она почему-то не давит эти колонны и даже, наоборот, придает им изящество. Это, конечно, чудо. А вот та пара колонн нарочно отмечена для туристов. Здесь вешали. Интересно?
— Очень.
После обеда пошли покупать подарки. Это было труднее, чем в других городах, потому что за каждым углом открывались каналы с мраморными лестницами дымного цвета и маленькими мостами.
Валерия Константиновна искала орлоновую рубашку — и нашла, но дорогую, за пять тысяч лир. Для себя она ничего не купила, хотя чемодан не нашелся и мог найтись теперь уже только в Милане.
— Но что придумать для брата? Вот задача!
— Он высокий?
— Как вы.
— И такой же толстый, как я?
— Почти.
— Купите ему нейлоновую куртку.
— Ого-го! Шесть тысяч лир! А у меня осталось, — она сосчитала, — две с половиной.
— Возьмите у меня.
— А вы не будете покупать подарки?
— Нет.
— Вот мы ее для вас и купим.
Токарский пожал плечами.
— Вам хочется, чтобы я купил эту куртку?
— Да.
Он примерил.
— Очень идет. — Валерия Константиновна покраснела. — И подкладка отличная. Что вы делаете? Анечка велела торговаться.
— Поздно.
Он был очень доволен.
— Снимите же, жарко.
— Ни за что. Вы сказали, идет?
Они шли и болтали, останавливаясь у витрин. Стекло было всюду — самые двери магазинов были толстыми листами стекла с разноцветными стеклянными раковинами вместо ручек.
— Работающее, — с уважением сказал о нем Токарский.
Но было и бездельничавшее стекло — фигурки, цветы, ожерелья, серьги, браслеты.
— А вот и Сева.
Сева стоял на мосту Риальто и, моргая белесыми ресницами, рассматривал ожерелье, которое он не мог купить, потому что у него осталось только двести лир, а ожерелье стоило триста. Он успел уже всем рассказать, что у него не осталось лир на подарок для Кати. Он смутился, увидев Токарского и Валерию Константиновну.