Косотур-гора
Шрифт:
Татьяна со скрытой завистью переворачивала пожелтевшие листки и украдкой вздыхала.
С книгой в руках Татьяна Николаевна часто уходила на озеро. Пристроившись под сосной, на самой вершине Крутиков, до полудня читала и часто отрывалась, глядя на синюю гладь, на которой лодки рыбаков казались чайками, присевшими на воду перед непогодой. Затем по пологому спуску добиралась до узкой полоски белого песка, купалась и уходила.
Как-то раз, любуясь закатом солнца, утопающего в вершинах Соколиного хребта, она встретилась с рослой черноглазой девушкой. Познакомились. Звали её Соней. Странная эта Соня! Угрюмой и дикой
Начнет Татьяна Николаевна о чем-либо рассказывать, – Соня молчит и вида не подает, что заинтересована темой, будто не слушает. Пораженная невниманием, Таня, обидевшись, замолчит. А Соня тут же спросит: «Ну а дальше, дальше что?» Или когда Татьяна Николаевна задумчиво перебирает в ладонях серо-зеленоватые, поднятые на берегу галечки, подбирая ключи к замкнутой душе новой подруги, та вдруг неожиданно заговорит. О себе почти ничего, все больше о матери, о сестренке, о братьях.
Девушки незаметно подружились. Но Соня не сразу открылась, что изредка гостит в Тургояке у своих родителей, а проживает в Косотурске, в доме брата матери.
– Про Волковых слыхала?
– Кто же их у нас не знает…
– У них!
Прогуливаясь как-то по берегу, Таня сказала:
– И все-таки дома ты здесь, а не там! Родители – самые близкие. Не представляю себе, как возможно в отчем доме находиться на положении гостьи? – Она задумалась, подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть подругу. – Как же они тебе позволяют бесцельно проводить время? Девушке из крестьянской семьи начертано ткать, шить, вязать, коров доить, с горшками возиться…
Соня тогда чуть заметно подняла уголок длинной брови, погасила чуть заметную усмешку и ничего не ответила. Затем вдруг резко нагнулась, подняла камушек, и с мальчишеской ловкостью запустила им в зеркальную гладь воды. Глядя на расходившиеся круги, тихо ответила:
– Я этому обучена! Здесь мне это ни к чему… Для них, – она кивнула в сторону села, – я отрезанный ломоть: городская. И чужая! Родственные чувства поддерживаются общением. Родственники без общения – однофамильцы. Для кого я стану ткать, шить, рукодельничать? Жениха мне там ищут, за горами. Мне из этого дома приданого не видать…
– Что-о? – задохнулась Татьяна Николаевна от неожиданных слов подруги. Она вспомнила картины жарких споров кружковцев в библиотеке, витиеватые фразы словоохотливых книжников. Их-то можно понять, но чтобы такое услышать в дремучей глуши и от деревенской девушки? Недооценила она эту загадочную натуру.
А Соня как ни в чем не бывало, кивнула головой на островерхую будку с крестом на крыше, что стояла на вершине лысой сопки, над озером:
– Скажешь, бесцельно время провожу? Домашним говорю, в часовню пошла. Не люблю дома бывать, особенно когда там фарисей этот – отец Михаил, хотя и родственник он. Знаешь, люди времени, отданного на отправление культа, не считают. Свечку не покупаю, а отдам полушку дедушке-сторожу, и бегу к воде. Он добрый.
На черные, с длинными ресницами глаза Сони накатывалась грусть, её тонкие нежные пальцы перебирали конец тугой косы, словно разматывали толстый клубок мыслей.
А в следующий раз она поведала:
– Знаешь, Танюша, что я тебе скажу? Для моих односельчан есть два места, куда они ходят с благоговением и затаенным чувством. Не веришь?
– Ты
– Первое место – кладбище. Там лежат предки, близкие родственники. Что-то недосказанное живым – радость ли, упреки, они хотели бы им принести. Или тайком посетовать на судьбу, обиды. Или позавидовать им…
– А второе место? – с любопытством спросила Татьяна.
– Место это – наше озеро. Придя к озеру, человек сливается с природой. Видишь, какая кругом гладь воды и опустившаяся над ней синь? К озеру ходят в одиночку и семьями. Оно зовет и тянет. И тебя, и меня тянет. И лечит от одиночества, семейных неурядиц, придает живительный заряд.
Татьяна радуется за подругу: не откровенье, а песня!
– Но ведь Тургояк дышит не только гладью и синью, не всегда оно лазурное…
– Какая ты, Танюша, чудная! Если бы озеро стало всегда неподвижным и, как ты сказала, лазурным, – к нему бы не шли. Не ест же человек одни сладкие пряники! Ему подай и хрен, и горчицу, и кисленькое.
– Ну, а зимой? Зимой оно неподвижно.
– Зимой на озере своя красота…
Соне было года четыре, когда с её матерью, Пелагеей Петровной, случилась беда: жестокий ревматизм надолго приковал её к постели. Приехала как-то сноха – жена брата – и давай упрашивать отпустить Соню в Косотурск погостить.
– До гостевания ли? – сползла с лежанки Пелагея Петровна, – ни полов подмести, ни попить подать…
– Чего бабке Дарье на печи лежать, подмела бы полы, – возразила настойчивая сноха. – Одна обуза тебе ребенок малый!
– Глухая бабка-то, как пень. Пока дозовешься – полдня пройдет…
Уломала все-таки, увезла на недельку несмышленыша Соню. «Ну ладно, мне бы только встать», – думала Пелагея Петровна, гладя по вихрам полуторагодовалого Степку.
Стоял май, по совету бабки Зайчихи Алексей Поликарпович наставил в муравейники полдесятка пустых бутылок. Что уж там потом колдовала Зайчиха с копошившимися муравьями в бутылках, одному Богу известно. Но приготовленное из них притиранье с резким запахом – хоть из избы беги! – помогло Пелагее Петровне. Она сожгла палку-костыль. А тут Лаврентий родился, затем Степан, Марусенька. Жизнь в доме Молчановых текла своим чередом: заботы, печали, короткие радости. Словом – было бы счастье, да дни впереди. Какое уж счастье, коли старшая дочь незаметно отбилась от дома, как птица от стаи. Погостит недельку-другую, да опять к тетке Ольге. А Волковы и рады. Им что? Своих ребят у них сроду не бывало, вот они и забавлялись чужим ребенком, сманивая её разными подарками.
В шесть лет Волковы приставили к Соне черницу – монашку из Знаменской обители, чтобы учить «благочестию», читать и писать. К двенадцати годам ученица превзошла свою наставницу, о чем та не переставала удивляться: «Куда уж мне – самого секретаря консистории8 за пояс заткнет…» И сбежала от Волковых черница, не успев ответить на множество вопросов.
А в пятнадцать лет хозяин доверил ей доходы-расходы в книгу набело переписывать, да скоро опомнился, заметив, что племянница не по годам сметлива. И отослал Соню на помощь к тетке – по женской части. «Бабье дело – горшки и тряпки, а деньги я сам считать умею», – думал он, ссыпая в потайное место ловко приобретенную у горщиков пригоршню разноцветных камушков, нуждающихся в огранке.