Космическая шкатулка Ирис
Шрифт:
– Со мной? Вот уж насмешил. Я и сам удивился, как её встретил у Пелагеи. Она же к мужу собралась на Паралею. Зачем её не оставили на «Бусинке»? Да ещё с мальчиком-сыном.
– Нельзя было давать Пелагее повод для подозрений и раздумий. Она умная. А так, – «Исчезни мы, а миру хоть бы что»… Как там у Омара Хайяма? «Уйдём во мрак, а он сиял и будет». Или вру? Сколько таких, как мы, пропадают? И что? Кто ищет? Да и где искать-то? Всё равно что на том свете. Так Космос он и есть тот свет. Что ей муж, Вике этой? Поди не первый уже, если исходить из её биологического возраста. А я душу её сразу учуял. Не молода она. Так что другого и найдёт
– Не в курсе. Кажется, ничего.
– Не провидец ты. Связывает, я же чую. Некое общее прошлое там очерчено в её и в его душах. Не думаю, что он от неё откажется. Так что считай, она устроена в личном плане. Андрей же без изысков человек. Не как ты, и не как я, само собой. А всё остальное не так и больно. Ей что Паралея, что моя планета, коей вы уже дали имя «Ландыш», всё едино чужбина. Я свою земельку так и зову «Землёй-матушкой». Пусть матушкой и приёмной, а доброй и хлебосольной. Я её детей-насельников не обижаю, хочу всем добра и гармонии. Мира. Она – коллективная планетная Душа о том знает. Я всегда таким был. Справедливый и щедрый я человек. Только ты того не понимал. Потому что боялся, а страх как атавизм всегда рисует на лице другого звериную морду. Конечно, образин звериных всюду хватает, что правда, то правда. Но не мой случай. Да, был я, помнится, с одним недостатком. Любвеобилен я был. И остался. Поскольку в моём возрасте это уже большое достоинство. Да ведь и ты из таковых. Нет, что ли?
– Нет. Давно уж охладел к таким вот радостям.
– А как давно-то? И в какой степени охладел? Душой или телесно?
– Не телесно, конечно, – взвился Радослав. – Я здоровый и в идеальной норме. А вот душой – да. Как Нэю похоронил на той Земле-2, так ледниковый период и накрыл. Жил с той самой поры безрадостно. Только детьми и грелся. Жаль мне Ксению – дочь твою. Её вины нет, хотя она и рефлексивная всегда была. Всегда себя виноватой назначала и за других тоже. А моя вина перед ней большая.
– Не должно у тебя уже быть ни вины, ни горечи, ни сожалений о старой жизни. Ты забыл, что та жизнь принадлежала человеку с другим именем? Как вдохнёшь свежего воздуха в голубейшей и новой атмосфере, как очаруешься новыми зелёными лугами и пахучими лесами, искупаешься в бледно-синих как искрящийся топаз реках, так и забудешь обо всём. Разве не так было и на Паралее?
– Скажу только одно. Я рад, что уже не увижу Паралею. Тягостно мне это. Да выбора особого никто не давал.
– Я и есть такой вот коробейник с выбором на любой вкус, – ответил Кук. – Хочешь скромности и тишины, – на! Хочешь богатым быть, как те самые аристократы на Паралее, – не проблема. Но не думаю, что ты подхватил информационные вирусы архаичного социума. Живи, где хочешь, как тебе угодно. Трудись, если охота будет на благо народа, но без вмешательства в их внутренние дела с целью переформатирования самой основы их существования. На это полномочий нет. А я тот самый лысый джин из космической лампы по исполнению твоих желаний. А до чего же, Радослав, приятно быть волшебником! А ведь не стоишь ты моих даров! Всегда ты был мне поперёк дороги, всегда ты имел моих женщин. Почему так? Других что ли не находил в обозреваемой и доступной округе?
– А ведь и ты имел женщин моего отца. Других что ли не
– Ну так… они сами того хотели. Не я же первым набрасывался. Да и запутанная та давняя история… Кто был первым, кто вторгся потом.
– Вот и я никогда первым не набрасывался. А уж что-что, а наброситься, ты это умеешь.
– Да ладно. Не заводись. Мы – космические человеки, не к лицу нам низкие склоки. Отринем всё земное, всё ушедшее. А оно у нас с тобою всякое – разное.
– Нет, не отринем. В противном случае превратимся в космический вакуум.
– Когда- то и превратимся. А пока живы, даст Бог и потом будем, пока не умрём. Ступай уж прочь. Пока отдых от меня будет недолгим, а там на нашей «Ландыш» я дам тебе возможность от себя продышаться. Ещё и скучать будешь.
– Уже скучать начал.
– Ладно, поскучай. Насладишься моим ясным ликом во время обеда.
Во время обеда Кук обратился к молчаливой, съёжившейся и ставшей совсем маленькой Ландыш.
– Оклемалась, птичка моя – певунья? Чего больше не чирикаешь? А какие милые песенки пела под крылышком мамушки. А ты, Радослав? Как тебе тут?
– Тут отлично. А если вообще, то пусто и бессмысленно мне.
– Понятно. Трудно жизнь ломать, каков человек сильным ни будь. – Кук запел с приятной хрипотцой, – «Как забор женился на крапиве,/ И она сочла себя опорой,/ А забор считал её присухой…
– Забор? Что это за молитва древнего степняка?– не понял его песни Радослав.
– И причём же тут какой-то, да ещё древний степняк?
– Они так пели, как ехали по безлюдной степи. О чём думают, что видят, о том и поют. Вот холмик, вот суслик, а вот и конский навоз на тропе, оставленный кем-то. А мне так хочется покушать, желательно погорячее, а бабу потолще. Ай-на-на, да ай-на-на.
– Где же тут древние степняки, Радослав? – вмешалась Ландыш, – и как низко ты говоришь – «бабу потолще»!
– Так я не о себе. Историческая зарисовка и не более того. Забор – конструкция из отжившей древесины, а крапива – сорняк, – пояснил он, обращаясь уже к Ландыш, но не глядя на неё по-прежнему.
– И чего? – неприветливо отозвалась девушка. – Видела я на Земле крапиву. Мерзкая жгучая трава.
– Трава очень полезная. Она исцеляет раны земли там, где они возникают. Крапива это вроде временной растительной ткани на порушенной почве. И полезная она даже человеку, восстанавливает здоровье при некоторых заболеваниях. Она и съедобная.
– Как же её есть? – удивилась девушка, вовлекаясь в разговор.
– Так. Щи из неё отличные, да и вообще.
– Почему твой экипаж с нами не обедает? – спросила Ландыш, обращаясь к Куку.
– У них несколько другой график жизни. Да и зачем? Нам и троим уютно.
– Что такое «присуха»? – опять спросила Ландыш у Кука.
– Присуха? Приворот, значит. Несколько насильственное склонение к любви посредством чар, колдовства и прочих не объясняемых, мало разумных штучек.
– Например, перстня?
– Какого перстня? – не понял Кук, – ну, приблизительно. Заговоришь какую-нибудь вещичку, зная магические приёмы, подсунешь предмету обожания, и он – твой!
– Прекрати пороть чушь, Белояр, – потребовал Радослав, – чего ты над ней издеваешься, как над полоумной. Песни какие-то бездарные сочиняешь.