Кошмары
Шрифт:
Нужно думать, что на Анну вся картина сильно подействовала, если она не решилась взять ключ из кармана мертвого Иоста и оставалась сидеть против него на полу.
И когда выломали дверь, ее так и нашли с бессмысленным взглядом, устремленным на его руки, бессмысленным и неподвижным, как в состоянии столбняка.
II.
...Как это ни странным казалось бы для такой женщины,
Когда я посетил ее — тогда она стала уже поправляться, — ее первый вопрос был:
— Янсен, что девочки... Майя, Тереза и Августа?
Она приподнялась с постели — и взгляд ее был полон такого трепетного судорожного ожиданья, так, видно, напряглось все ее существо, что, кажется, ответь я ей не в эту же секунду, а секундой позже, ее сердце разорвалось бы..
— Все девочки живы и здоровы!—сказал я.
— Благодарю тебя, Янсен.
Она глубоко перевела дух, опустилась на подушки — и обильный пот выступил у нее на лице.
— Благодарю тебя! — повторила она и слабо мне улыбнулась.
Потом с притихшим, серьезным лицом пристально посмотрела куда-то в угол, мотнула головой, как бы отмахиваясь от чего-то страшного, назойливого, не дававшего ей ни минуты покоя, и прошептала так тихо, что только низко наклонившись к ней, я мог расслышать:
— У меня тяжелые сны, Янсен!.. Ужасно тяжелые!
Через неделю Анна была уже дома, а через десять дней, в раннее сумрачное осеннее утро, она сидела у меня, кутаясь в платок и, тускло глядя куда-то мимо меня, говорила:
— Не знаю, что и делать, Янсен... Я положила ее пока в чулан в тот угол, где у нас сложены пустые ящики... Ты знаешь... Там она лежит... Только меня все мучает совесть... Она ведь всю жизнь боялась крыс, а крысы так и шмыгают там, так и шмыгают...
Руки у меня были холодны, как лед, и дрожали. Я приготовил горячий пунш, глотнул сам и заставил Анну выпить залпом полстакана.
— Теперь, Анна, по порядку, как было? — сказал я. — Я не все сразу осилил... И постой... прежде какая из них? Ты не сказала...
— Разве я не сказала?... Тереза...
— Это старшая твоя?
— Да...
— Анна... теперь только не лги... Скажи мне по правде, как перед Богом, кто отец?
— Я тебе скажу, Янсен, по святой правде, как перед Богом, — сказала Анна покорно, — потому что... что же мне теперь лгать!.. Петерс Твид!
— Анна!
— Это правда, Янсен, как я живая перед тобой!
Она не лгала в эту минуту — я видел — и смертная тяжесть скатилась у меня с сердца.
— Ну, рассказывай!
— Что же мне, Янсен, рассказывать?.. Мне нечего больше рассказывать...
Анна поежилась под платком, потому что пунш, видно, ее совсем
— Это было в четыре утра... может быть, пятью минутами позже... Я проснулась, потому что будто меня ударили... Понимаешь, Янсен, точно укол в сердце, так что даже больно было... очень больно...
— Н-ну?
— Ну, я встала и сейчас же пошла к кроваткам посмотреть, потому что что-то уж мне сказало, что нужно посмотреть... Ну вот...
Анна задохнулась и приостановилась.
— Дальше, Анна...
— Я же рассказываю, Янсен, — тихо сказала она. — Только ты не торопи меня, потому что у меня... немного мешаются мысли... Так, вот, я посмотрела... все три лежали, как легли... Только у Терезы чуть-чуть, вот настолько, было отогнуто у шейки одеяло... и больше ничего...
Она посмотрела на меня.
— Она была мертвенькая, Янсен!...
Я прошелся по комнате, всеми силами сдерживая дрожь тела.
— Анна, — сказал я наконец, — у мертвых свои дела, у живых — свои! В дела живых мертвые не вмешиваются... Ты слышишь меня?... Я не верю, Анна...
— Во что, Янсен?
— Во всю эту штуку не верю!
— Янсен!
Она подняла на меня глаза — и, если сто лет мне суждено жить, сто лет я буду помнить ее слабую, жалстную, тающую улыбку, говорившую об истекавшем кровью материнском сердце, улыбку, с которой она, противоставляя моему неверию то, что безвозвратно случилось уже, тихо сказала:
— Но ведь она мертвенькая, Янсен. О чем же спорить?... Она ведь мертвенькая, верим ли мы или не верим, и мы ее не воскресим.
Я уцепился за новую мысль, ибо не мог же я принять то, что не укладывалось у меня в голове.
— Послушай, Анна... Вспомни хорошенько, одни ли вы были, когда Иост с тобой говорил? Вспомни это!
Она сразу поняла, что я хотел сказать.
— Одни, Янсен, не беспокойся... Это я хорошо знаю...
И, пожав плечами, задумчиво добавила:
— А если б кто-нибудь и подслушал, кому, скажи, пришло бы в голову угождать так Иосту, делать так, как он этого хотел? Что ты, Янсен?!.. Лучший, самый лучший его друг, самый преданный человек не решился бы бы так далеко пойти…
— Но, Анна... — я схватился за голову. — Это невозможно... пойми же....
— Невозможно?
Она перегнулась вдруг ко мне и, странно блеснув глазами, не тем голосом, каким она сейчас говорила, а каким-то новым, сказала, чтоб положить конец спору:
— Слушай, Янсен... Пусть сплелись тут все случайности, какие ты хочешь, пусть найдутся свидетели, которые под присягой покажут, что это сделал другой и все это видели, — я — слышишь ты меня? — я, Анна Иост, одна останусь при том, что это сделал он... потому что осталось нечто, что сильнее всех свидетельств в мире...