Кощег
Шрифт:
Сел на ступени царь Горон, за голову схватился, вой пошел по двору царскому, только Злате не до всего этого стало, кинулась она к себе: в дорогу собираться. И узду прихватила, как же без нее?
Котомку быстро собрала, в одежу походную обрядилась. Куртку старую-поношенную и такие же сапоги принесла девка-прислужница. Отдавая, она глаза прятала и приговаривала: «Такую и потерять не жаль, если не воротишься». Злате то все равно было. Главное, оружие она возьмет свое.
Выходя из оружейной, едва с царем-батюшкой не столкнулась. Тот был мрачен, смотрел исподлобья, а увидев Злату
— Догнать хочешь супостата проклятого?
— На кой мне гонца губить? К Кощею направлюсь, — сказала Злата.
Ей и хотелось повиниться, ведь если бы она не настояла на спасении Кощега, Вольх тому точно не помог бы выбраться из болота. Значит, не добрался бы он и до царского дворца. Только зачем взваливать на батюшку это знание? Да и не решила бы гибель вестника ничего, лишь отсрочила.
— Пойдем, провожу тебя, дочка, — сказал Горон.
Злата кивнула.
Неожиданно гомон многих голосов снаружи раздался. Показалось, дворцовые стены чуть дрогнули.
— Это еще что такое?! — Злата подбежала к окну, аккурат успела увидеть, как Гордея идет под руку с невысоким юношей, едва ли не тоньше ее самой в поясе. За плечами у того висел смутно знакомый инструмент: то ли лютня, то ли домбра или еще как прозывавшийся.
Никогда Злату не интересовали стихи да песни. Впрочем, ей не до них было. За день набегаешься, на коне наскачешься да мечом намашешься — не нужно никаких плясок с прочими увеселениями, только и мыслей до постели добраться и спать завалиться.
— Гордея мужа себе избрала, — сказал Горон. — Лучшего из лучших. Песнь его даже самые черствые сердца растрогала, пробудила любовь в душе девичьей…
— Подожди, батюшка, — прервала его Злата. — Ты разве не слышал кощеева посланника? Даже сыграй Гордея свадьбу с этим… песняром, для Кощея то неважным будет. Или… — она осеклась и взглянула на Горона совершенно по-иному. Мысли пришли в голову дочери любящей недостойные, какие Злата всегда старательно гнала подальше. Ведь действительно, если бы царь язык не распускал, небылиц не сочинял и на пирах несуществующими победами не похвалялся, то и беды не случилось. — Неужто ты, царь-батюшка, стремишься поскорее дочерей замуж выдать, чтобы защитой их мужья занимались, а ты сам не причем остался?..
— А если и так? — не стал отпираться Горон. — Вас много, а я один одинешенек.
Злата снова кинула взгляд на сестру с ее избранником. Ну кого он мог защитить? Тем более от Кощея! Уж если Кощег играючи справился с самыми серьезными (не считала Злата песни да скоморошье искусство чем-то действительно важным) испытаниями, то каков же его хозяин! Даже усач, по которому Любава сохнет, вряд ли справится. Разве лишь увезет далеко-далеко.
— Не смей упрекать меня, Златушка, я же тебя не упрекаю!
— Да в чем же?! — воскликнула она.
— Из-за тебя я царицы своей лишился, — сказал Горон. — Из-за тебя выпорхнула она из горницы серой лебедью, вновь крылья обретя.
— Что?.. — Злата удивилась настолько сильно, что даже горькая обида в душе улеглась. Разве виновата она в собственном рождении? Разве
— Так и сказала: «Не властен ты надо мной больше», — пожаловался Горон и смахнул невидимую слезу с уголка сухого глаза.
Было видно, что нисколько он не скорбит больше по царице Лебеди, исчез тот человек, который с Ягафьей разговаривал. Нынче единственное, чего хотел царь Горон — отправить Злату к Кощею, прочих дочерей — замуж, а самому жить, горя не зная.
«Я и сама уйду, зря ты так», — подумала Злата, но вслух не проронила ничего. Только котомку удобнее поправила да побежала к конюшне.
— Правильно! Спасибо, дочка! — донеслось вслед. — А коли умертвить злодея все же не сумеешь, согласись стать его женой, спаси сестер, да и стерпится-слюбится. Мы на каждом пиру чествовать тебя будем!
Замотала Злата головой. Хотела бы она не слышать этих слов, да наверняка на всю жизнь запомнит. Если бы не сестры, ни в жизнь она не пошла к Кощею, уж лучше отправилась по белому свету странствовать, но… перед взором внутренним снова встала Гордея с избранником. Не виноваты ни в чем сестры. В том, что у них такой отец — тем более.
На последней лестничной ступеньке подхватил ее Путята, закружил, обнял по-отечески да поставил на ноги.
— Легкого пути тебе, Златка, — молвил он. — Пусть твой меч никогда не затупится, а сердце не очерствеет.
Именно таковые слова хотела бы услышать она от батюшки родного, но, видать, не судьба. Обняла его Злата в ответ, да и пошла дальше.
Когда уже подходила к конюшне, вывели к ней конюхи старого мерина.
— Ты не серчай, царевна, — сказал самый старший, еще деда нынешнего царя помнивший. — Да только Буян дорогу до леса и обратно наизусть знает, сам вернется, как надобность в нем отпадет. А не вернется, так не велика печаль.
— Батюшка так приказал? — только и спросила Злата.
Конюх лишь руками развел, низко склонив голову.
— Не серчай, царевна, прощения прошу.
— Быть по сему! — Злата обняла слугу старого и вскочила в седло.
Стражи на воротах лишь рты раззявили, того и гляди вороны залетят, а то и стая галок. Да и было чему дивиться. Еще совсем недавно въехала Злата на коне черном красоты неописуемой, а теперь тащилась на старом мерине, какому любая деревенская лошаденка полверсты форы даст и все равно обгонит. С другой стороны, Буян еще царицу помнил. Хорошо, что хоть до леса и обратно прогуляется, не все ж в стойле стоять.
— А что если…
Съехав на обочину, Злата соскочила с седла, стащила старую, чуть ли не рассыпающуюся уздечку (ну конечно, такую не жаль, даже если Буян не вернется), и надела узду, оставшуюся от коня Кощега.
Ударила где-то поблизости молния. Грохот заставил уши заткнуть и к земле склониться. Когда же Злата выпрямилась, то глазам своим не поверила. Вместо старого мерина стоял красавец-жеребец. Сам рыжий, а грива золотая.
— Освободила ты меня, краса-девица, — молвил он человеческим голосом и ногу переднюю согнул, выгнувшись назад. — Долго. Очень долго я в плену у царя Горона был. Но теперь конец моим мучениям. Коли понадоблюсь я тебе лишь позови, вмиг прибуду.