Корсар
Шрифт:
Я переключился на опухоль. Осмотрел её снаружи, потом рассёк ампутационным ножом и чуть не вскрикнул от радости. Внутри опухоли было сало, волосы – даже какие-то плотные фрагменты, напоминающие костные. Так это же тератома или дермоидная опухоль. Образование доброкачественное, врождённое, но расти обычно начинает с наступлением периода полового созревания, поскольку исходит из яичников.
Фу! Я испытал облегчение. Если бы это был рак, пришлось бы делать более обширную операцию – удалять лимфоузлы, а может быть, и некоторые
Кстати, даже в современных больницах технология такая же. При операции удалённую часть или орган относят к патологоанатому или гистологу на срочное исследование, и пока оно выполняется, хирурги ждут заключения. От вердикта коллег зависит – зашивать ли операционную рану или продолжать операцию.
Понятно, что никакого патологоанатома или гистолога тут не было. Но я получил огромное облегчение – всё-таки опухоль не злокачественная. Я сделал ревизию брюшной полости – нет ли кровотечения, в каком состоянии другие органы? И со спокойной совестью ушил рану. Всё!
Перевязав Ксению, я перенёс её на кровать. Сел на стул, холстиной обтёрся. В доме было тепло, но не жарко, а я – весь мокрый от пота. Ксения стала отходить от опия, застонала.
– Потерпи, девочка, будет больно, но всё плохое уже позади. Вскорости ходить станешь, с подругами на посиделках песни петь, замуж выйдешь, деточек нарожаешь, и всё у тебя будет хорошо. А сейчас крепись, больно – я понимаю, но это пройдёт.
Я вышел в коридор, желая поговорить с боярыней, да её и искать не пришлось. Слуги поставили ей стул, и она маялась в коридоре рядом со спальней дочери, превратившейся в одночасье в операционную.
– Всё, матушка, самое тяжелое и худшее позади. Удалил я болячку. Пройдёт неделя, заживёт живот, и будет дочка твоя веселее и краше, чем до болезни.
Реакция боярыни меня удивила. Она бухнулась передо мной на колени и стала целовать руки.
– Ты что, боярыня, окстись! Не ровен час – прислуга увидит.
– Да плевать мне на холопов – дочка намаялась, и я с ней. Каждый день таяла. Я уж в отчаяние впала, в церковь каждый день ходила у Бога исцеления просить. Да видно – грехов много, не внимал Господь.
– Неправа ты, матушка. Встань, будь ласкова. Услышал Господь твои молитвы, раз меня к дочери твоей привёл. Моими руками её исцелил.
– А и правда! Услышал Господь!
Боярыня снова упала на колени, стала истово креститься.
– Можно мне её увидеть?
– Дозволяю, но не долго. Тяжко сейчас ей, больно. Но слово даю – через неделю вместе с вами за одним столом трапезничать будет.
– Слава Богу! Сподобил Господь!
Мы прошли в спальню Ксении. Она была бледна, но, завидев матушку, слабо улыбнулась.
– Жива я, матушка! Лекарь обещает – здорова буду, замуж выйду, деток рожу.
– Счастье-то какое!
Боярыня заплакала.
– Всё, всё. Ксении сейчас поспать надо, отдохнуть. Чего мокреть разводить.
– Сейчас распоряжусь.
Боярыня взяла себя в руки, вышла из спальни.
Вышел и я. Однако где же комнатка, что мне отвели? Я прошёлся по дому и, к своему удивлению, не обнаружил ни одного слуги.
Выглянул в окно. Да они все во дворе стоят, озябли уже на морозе. Воевода слишком прямолинейно понял мою просьбу, чтобы никто не мешал, и попросту распорядился всем выйти из дома. Я засмеялся. Он что, настолько солдафон или так сильно любит дочь? А ведь при неблагоприятном для Ксении исходе угрозы воеводы были абсолютно реальны. Умри его дочь на столе, я бы не дожил и до вечера. По спине пробежал холодок.
Я вышел на крыльцо.
– Всё прошло успешно, можно вернуться в дом, и молитесь все во здравие Ксении.
Толпа слуг дружно упала на колени и стала истово креститься. Потом потянулись в дом, в тепло.
Ближе к сумеркам домой заявился воевода. В доме сразу засуетились, забегали. Через некоторое время слуга известил, что наместник меня ждёт.
Я спустился в уже знакомую трапезную. Воевода вкушал после трудового дня. На сей раз он предложил сесть.
– Что скажешь, лекарь?
– Сейчас покажу.
Я поднялся наверх, взял замотанную в холстину удалённую опухоль, спустился вниз, положил на стол и развернул тряпку. Воевода перестал есть, подошёл поближе.
– А это что?
– То, что было в животе у твоей дочери и то, что я вырезал. Как заживёт рана, она будет здорова.
Наместник изменился в лице, побледнел, похоже – ему стало дурно. Он бухнулся на стул, приказал:
– Дай вина!
Я налил в кубок вина, подал. Наместник жадно осушил кубок.
– Бедная девочка, носить в себе эту дрянь! Как она себя чувствует?
И только я открыл рот, как он поднялся:
– Не отвечай, я сам посмотрю.
Быстрыми шагами наместник направился по лестнице к комнате дочери.
Ксения не спала, на лбу её была видна испарина. Плохо ей сейчас, но ведь после операции прошло всего несколько часов. И более крепкие люди, дюжие, здоровенные мужики, расползались, как кисель, после операции. Но девочка держалась, даже улыбнулась отцу.
Я вышел. Пусть поговорят наедине.
Через несколько минут наместник вышел, вернулся в трапезную. Снова подошёл к удалённой опухоли, посмотрел с отвращением. Неожиданно для меня взял свёрток в руки, подержал, опустил на стол.
– Фунтов пять-шесть? Как думаешь?
– Похоже на то.
– И откуда эта дрянь берётся? Ты откель такой резвый здесь взялся? Что-то раньше я о тебе не слыхал.
– Из Пскова.
– Чего убёг?
– Не убёг, сам уехал. Не хочу о том.
– Твоё дело. Садись со мной, отметим.
– Не могу, за ней сейчас присмотр нужен.