Корсаков
Шрифт:
— А что они говорили?
Подвал центрального управления жандармерии.
Дверь открылась бесшумно, и в камеру вошёл мужчина в униформе шефа жандармерии. Сидящий на койке с книгой в руках человек поднял взгляд на своего посетителя и, заломив уголок листа, отложил чтение.
— Ну, здравствуй, Шепелев, — проговорил вошедший. — Смотрю, ты у нас уже совсем освоился. Книжки читаешь?
Произнося эти слова, жандарм взял томик и перевернул его названием кверху.
— «Жития святых»? —
В главе рода Шепелевых сейчас уже нельзя было заметить любителя пропустить вечером стаканчик-другой. Да и у дам он бы ещё не скоро интерес вызывал. Сложно привлекательным быть для женского пола, когда тебя держат на голодном пайке и периодически водят на допросы, не позволяя нормально спать.
— Скажу то же, что и прежде, ваше императорское высочество, — откинув голову на холодную стену, заговорил узник. — Я не отдам вам свои наработки. Это моё детище, и если вы продолжите пытаться меня сломать, сработает приказ, и тогда моя нейросеть переедет во Францию. Вот обидно, наверное, будет, да?
Великий князь холодно усмехнулся. Он жестом пригласил войти в камеру своего помощника, и тот поставил для Виктора Павловича стул. На подчинённом были специальные перчатки — чтобы не оставлять следов в случае, если потребуется кому-то поправить черты лица.
— А зря, между прочим, хорохоришься, — пожал плечами Долгоруков, опускаясь на сидение. — Я ведь тебе честь по чести предлагаю: иди под мою руку, выйдешь отсюда моментально, и все обвинения в адрес твоего рода будут сняты. Уж ты-то должен понимать, хоть Катька и сидит на троне, но она — временная фигурка, свадебный генерал. Решение принимают Долгоруковы.
Шепелев улыбнулся, глядя на своего собеседника.
— Интересно, что же она скажет, когда узнает, как ты о ней здесь пренебрежительно высказываешься? — его высохшие губы едва не лопнули от усмешки.
Виктор Павлович хмыкнул и дал знак своему подчинённому. Тот коротко поклонился и, подняв руку, сложил пальцы в замысловатый знак. Тело Шепелева застыло, лишь глаза заметались по сторонам. Наложенный паралич позволял продолжать дышать, однако на этом его свобода кончалась.
— Я вижу, ты не понял, — произнёс великий князь, — всю серьёзность своего положения. Государыня сейчас слишком занята, чтобы вспомнить о такой мелкой сошке, как ты. Видишь ли, произошёл теракт, погибли сотни людей. И лишь от меня зависит, будет ли причастен к этому делу твой наследник. Или же ты пойдёшь под мою руку, и на месте униформы Шепелевых появится другой родовой знак.
На глазах Шепелева проступили слёзы. Не от боли или отчаяния — всё проще, просто ему требовалось моргнуть. Но подчинённый великого князя продолжал удерживать узника без движения.
— Как ты понимаешь, сейчас мне крайне выгодно представить дело так, будто в теракте виновен твой наследник. Одним махом Долгоруковы получат доступ ко всем твоим активам на законных основаниях, — продолжил речь Виктор Павлович. — Реального виновника
Ещё один жест, и человек великого князя провёл ладонью перед лицом узника. Шепелев тут же заморгал и принялся тереть глаза, которые жгло огнём. А когда он отнял ладони от лица, в камере он был один.
— Тварь, — сквозь зубы выдохнул глава рода.
Госпиталь имени его превосходительства С. П. Боткина . Иван Владимирович Корсаков.
Новый день службы начался с вызова в госпиталь матушки. И я всю дорогу чувствовал себя крайне странно. Анастасия Александровна Корсакова сама может справиться с любой проблемой, к тому же у неё куча интернов в подчинении, которыми можно заткнуть прорехи в расписании.
— Сегодня у нас будет не так много работы, — заговорил Метёлкин, когда мы уже приехали. — Идёмте, Иван Владимирович, нас уже ждут.
И это действительно было так. На крыльце нас встречал заведующий госпиталем. Держа руки за спиной, он глядел поверх наших голов, рассматривая утреннее небо. Казалось, на лице мужчины с только начавшими седеть чёрными волосами царит безмятежность. Но мы были знакомы, и я прекрасно знал, что Олег Семёнович Четвертак с точно таким же лицом мог сообщать как об успехах госпиталя, так и констатировать смерть пациента.
Полвека на службе кого угодно сделают достаточно чёрствым, чтобы относиться к своей работе со всей серьёзностью, но при этом не драматизировать её. Это внешне он выглядел на пятьдесят, однако на деле уже перевалил за семьдесят.
— Доброе утро, Всеволод Серафимович, Иван Владимирович, — поприветствовал нас заведующий, стоило нам приблизиться к крыльцу. — Рад видеть вас в нашем госпитале.
— Утро доброе, Олег Семёнович, — кивнул ему Метёлкин.
— Здравствуйте, ваше высокородие, — ответил я.
Четвертак наградил меня внимательным взглядом, после чего дал знак следовать за ним. Мы прошли через приёмный покой, в котором кипела жизнь — ходили санитары, медсёстры заполняли документацию, в зале ожидания сидели на стульях пациенты. Заведующий шагал вперёд, двигаясь так быстро, что в нём невозможно было бы заподозрить мужчину семидесяти лет.
Мы вошли в лифт, и Четвертак ткнул в кнопку нужного этажа. Двери за нами плавно закрылись, и только здесь Олег Семёнович заговорил.
— Итак, господа, я не просто так вызвал вас себе на подмогу, — начал он. — После того, что случилось позавчера, к сожалению, сразу шесть интернов уволились со службы. Так что у меня на руках внезапно оказалось слишком много пациентов, которых некому взять на себя. Ваша матушка, Иван Владимирович, конечно, сильный целитель, но и она не Господь Бог. А вы сейчас сами убедитесь, что помощь людям требуется срочно.