Корсаков
Шрифт:
— Я справлюсь, матушка, обещаю, — склонив голову, произнёс я.
— Я верю, Ваня, но мне всё равно тревожно, — вздохнула она. — Ладно, время уже позднее, а нам обоим завтра на службу. Так что не думай об этом разговоре и ложись спать. Ни к чему тебе слушать моё старческое брюзжание…
— Ну, ма-а-ам, — протянул я, после чего отставил чай на столик. — Никакая ты не старая. Прекрати так про себя говорить.
— Иду уже, — с усмешкой отмахнулась матушка. — Спокойной ночи, Ваня. Я тебя люблю.
— И мы тебя тоже любим, — ответил я, прежде
В своей комнате я разделся и повесил форму на вешалку в гардеробе — завтра её будет приводить в порядок прислуга, а я возьму второй экземпляр. Как всякий мужчина, я не слишком-то люблю ломать голову по вопросам одежды, а потому большинство моих нарядов — одинаковые. Так что у меня и мысли не возникло обходиться одним костюмом целительского корпуса. У меня их пять.
Приняв душ, я рухнул в постель, с наслаждением вытягивая конечности. Тяжёлый был день, и завтра будет не легче.
Москва, дворянский особняк Лопухиных, кабинет главы рода.
Алексей Максимович сидел в своём кресле, слушая отчёт двоюродного племянника, сходившего в клуб «Мидина» этой ночью. Заведение нельзя назвать предназначенным для высшего класса, и отправлять представителей главной ветви было бы чрезмерно. Да и приметно, чего уж там.
А прибывший из провинции Никита Даниилович ни у кого бы подозрений не вызвал. Фамилия сделала своё дело — родственник будущего императора прошёл в клуб, где сегодня велось спецобслуживание, и стал свидетелем крайне интересных событий.
То, что Дарья Михайловна любит проводить вечера в «Мидине» раз в несколько дней, знали все, кому было достаточно любопытно, чтобы спросить. И пара её друзей — Гордеев и Агеева — тоже уже давно не новость. А вот четвёртый участник этой группы, Иван Владимирович Корсаков, стал откровением для двоюродного племянника.
— Я не рискнул подходить слишком близко, — произнёс Никита Даниилович. — И охраны полно, и лично никому там не представлен. Можно было бы возмутиться, что этот выродок себе позволяет, едва не облизывая уже невесту Лопухиных. Но я счёл, что разумнее будет пока что ничего не предпринимать, а тебе доложить. Не знаю, как у вас в Москве устроено, а у нас в Архангельске глава семьи решает, кому и когда бросать вызов.
Алексей Максимович приподнял бровь, разглядывая стоящего перед ним родственника. То, что он так пытается подмазаться, моментально бросившись докладывать, — хорошо. Архангельская ветвь Лопухиных давно от рук отбилась и слишком много о себе думает. Уже пошли тревожные звоночки, что после заключения договора о намерениях между Долгоруковыми и Лопухиными родственнички решили, будто им законы не писаны.
— Корсаков его фамилия, — продолжил доклад двоюродный племянник. — Это мне удалось узнать, его по новостям показывали недавно, я потому и вспомнил лицо. Сама наследница престола наградную медаль на этого лекаришку и вешала.
Алексей
— Никита, ты мне скажи, сам ты как настроен? — задал вопрос он. — Переходишь в Москву и становишься моим человеком, или под старым главой жить намерен?
— В Москву, Алексей Максимович, — с готовностью в голосе и алчным огнём в глазах закивал двоюродный племянник.
Глава рода Лопухиных хмыкнул.
— Тогда изволь следить за речью, — приказал он. — Здесь столица, здесь сердце нашей страны. Здесь крутятся огромные деньги и решаются дела такого уровня, что вам в вашем Засранске и не снились. Здесь дворянин, который смеет обзывать других, получает вызовы до тех пор, пока его не вынесут из благородного общества вперёд ногами. Ты меня понял?
— Понял, Алексей Максимович, — подтвердил тот.
— Следи за речью, — потребовал глава рода. — Итак, Корсаков вошёл в свиту Дарьи Михайловны. А в клубе придворный целитель развлекал наследницу престола танцами и разговорами. Так, я ничего не упустил?
— Да, но она же…
— Никита, — с неодобрением покачал головой Алексей Максимович, — не заставляй меня жалеть, что я приютил тебя в столице. Когда член правящего рода — любой член — хочет, чтобы ты плясал с ним, ты пляшешь. Когда он садит тебя за стол, ты ешь до тех пор, пока не будет сказано остановиться. Понимаешь, к чему я клоню?
— У Корсакова не было выбора, — через пару секунд кивнул родственник.
— Вот! — довольно усмехнулся глава рода. — Видишь, можешь же, когда захочешь. А теперь подумай ещё вот о такой стороне вопроса: брак между Долгоруковыми и Лопухиными даст нам огромное преимущество перед другими родами. Да, Шереметевых нам не подвинуть, вдова-императрица не сдаст позиций до самой смерти. Но самим Долгоруковым что даст эта партия?
Найтись с ответом Никита Даниилович не смог ни через пару секунд, ни через минуту.
— Молчишь? — усмехнулся Алексей Максимович. — И правильно делаешь. Занимайся этим почаще, глядишь, что-то действительно умное в голову придёт. Раз в Архангельске никому не хватило желания обучать второго в очереди наследования, я тебе скажу прямо, что сейчас происходит. Шереметева ищет способ разорвать помолвку, и Корсаков — всего лишь мишень, повод, чтобы мы, Лопухины, заглотили наживку и вызвали несчастного целителя на дуэль. Знаешь, как на нас будет смотреть свет?
— Не очень хорошо, — негромко ответил двоюродный племянник.
— Как на предателей рода людского, — строго глядя на своего родственника, пояснил глава рода. — Целители неприкосновенны, это незыблемый закон благородного общества. Ты можешь его нарушить, но руки тебе никто после такого не подаст. А теперь представь, что мы вот так вот подставились. Кто захочет видеть Лопухина на троне после такого? Никто. Скажут благородные императрице: «Не люб нам Лопухин на троне!», и пойдём мы дружным строем поднимать Аляску. Уйдут десятилетия, чтобы семья отмылась от подобного позора.