Корпус-3
Шрифт:
Мы плохо подготовлены к жизни на больном Корабле; искалеченной штуке,которая создает, защищает и убивает нас, отделяет нас от вакуума, радиации и космической пыли, словно раковина — глупых моллюсков.
Девочки оказываются на удивление сильными. Потрясенный моей реакцией, Ким не сопротивляется — напротив, он поднимает руки, демонстрируя покорность. Забыв про него, девочки окружают меня и в конце концов усмиряют.
— Лучше не дергаться, Учитель, — негромко рычит Ким. — Ты же сам
Еегубы шепчут только одно слово — и девочки нехотя ведут меня вперед, к той, чье изображение нарисовано кровью в далеком Корпусе-1. К той, кому беззаветно верны надзиравшие за моим рождением.
И моим созданием?Неужели это одновременно и моя женщина, и моя Мать?
Я выгибаю шею и оскаливаюсь. Мы едва не соприкасаемся носами. Это настолько неправильно,что я боюсь взорваться. Но этого не происходит — нет ни поцелуя, ни наполовину желанной смерти.
Ее глаза закрываются.
— Да, — говорит она, принюхиваясь. — Я тебя знаю.
Она протягивает мне руку. Кисть, пальцы — все слишком человеческое, даже изящное; ногти подстрижены и отполированы — несомненно, ее детьми. Я замечаю, что ее короткие волосы завиты,а кожа — безупречно чиста и посыпана зеленоватым порошком, возможно, сделанным из листьев и цветов ее будуара.
— Целуй, — шепчет девочка.
Я уже не чувствую страха. Этот аромат… Если не противиться, он опьянит меня, заставит потерять голову.
— Ты Учитель, — говорит Мать.
— В другой жизни, — шепчу я. — В той, другой жизни моя женщина должна была стать главным биологом Корабля. Здесь она стала той, кем могла быть, и даже больше. Вероятно, Киму отводилась роль ее ассистента, заведующего лабораторией и генофондом.
— Мы были вместе, — говорит она. — Мы создали дочерей. Тебя отняли у меня. Я молилась, чтобы Корабль сделал других таких, как ты.
Ужас смешивается во мне с восхищением и трепетом.
— Не помню.
— Наши дочери искали тебя снова и снова. Я всегда тебя теряла.
Эти слова вызывают во мне боль, которую я не могу ни определить, ни принять.
— Я рожаю дочерей, а они молятся Кораблю и приводят тебя ко мне, — говорит Мать. — То, что ты видишь в пути, заставляет тебя созреть, словно фрукт. Я рада, что ты здесь.
— Целуй! — с надеждой твердит девочка.
Мать застенчиво поднимает руку. Я касаюсь губами гладкой кожи; пальцы чуть более пухлые, чем я видел во Сне. Многочисленные воспоминания о ней выстраиваются в ряд, словно жемчужины на нитке.
Разумеется, жемчуг делают моллюски… устрицы, которых выращивают на фермах.
Я целую ее руку. Все вокруг успокаиваются. Одна девочка восхищенно хлопает
— Мы очень беспокоились. Но ты пришел.
Мать легонько отталкивает девочку, и та со смехом летит прочь, к сестрам. Мы с Кимом остаемся парить в воздухе без посторонней помощи. Глаза Кима закрыты, руки сложены на груди; он похож на большого сонного джинна лимонного цвета.
— Потом будет пища, — говорит Мать. — А сейчас давай начнем. — Женщина, которой надлежало стать моей супругой на всех новых планетах, вращающихся вокруг новых солнц, томно потягивается. — Учи меня. Расскажи, что ты видел.
Ветви растут, превращая помещение в будуар. Здесь она хозяйка. Аромат сделал свое дело. Приятно быть у нее в милости.
Я начинаю рассказ.
Брифинг
Я пытаюсь вспомнить все, что видел и узнал, выкачиваю данные, словно автоответчик, однако все это удивительно эфемерно. Я по-прежнему вижу лицо своей женщины в другом теле, в другой жизни.
Я умолкаю. Прошло уже много часов. Золотой свет стал тусклым. Мать отдыхает с закрытыми глазами, но не спит. Возможно, она всегда бодрствует. Зато многие девочки спят; Ким, окруженный листвой, тоже дремлет.
Я наблюдаю за ними. В чем отличия между мной и теми, кого отняли у нее, между мной и теми, кто погиб? Чем я отличаюсь от истинных ее супругов вроде моего двойника, который сейчас ждет в носовом отсеке… того, кто родился уже способным выполнять ее приказы?
Вынесла ли она свое решение? Возможно, она сама еще точно не знает.
Мать открывает глаза.
— Не понимаю, где все пошло не так. — Ее голос нежный, тонкий. — Я вижу Корабль, вижу борьбу, знаю, кто срывает мои планы и убивает моих детей. Они столько раз отнимали тебя у меня… Почему они воюют с нами? — спрашивает она, а затем добавляет, изогнув бровь, словно осененная внезапной мыслью. — Почему мы такие разные?
Ну надо же, это действительно сон, и я еще не проснулся.
У нее голубые глаза — такие же, какими я их помню. Я не отвожу глаз от ее лица, но ее тело забыть невозможно. Красота — и в форме, и в назначении. Столько дочерей, столько обожания. Неужели все они станут похожими на нее?
— Дочери говорят, что есть еще один Учитель, но он не пришел. Почему?
— Мы хотели убедиться в том, что путь безопасен, — отвечаю я, надеясь, что она мне поверит.
Мать отворачивается.
— Дочери не молились ни об этом желтом, ни о других — только о тебе.
— Мы путешествовали и сражались вместе. Девочки привели нас всех в этот корпус.
— Не всех — многие умерли. Как я и надеялась, ты изучил записи Кладоса — но ты расстроен. Что тебя огорчило?