Корпус 38
Шрифт:
Данте перевели в корпус 37. Его лицо — свидетельство четырехмесячного лечения, четырехкратного ежедневного приема таблеток. Жир образует мягкий слой под кожей, о существовании которого напоминает бритье.
— Все в порядке?
Он поворачивает голову налево. Показывает поднятый палец исчезающему Жюльену.
Он закончил. Он кладет бритву на умывальник, потом входит в душевую кабину — всегда одну и ту же, вторую от входа. Он голый, полотенце висит на крючке. Он открывает краны, ждет, когда вода нагреется, и шагает под струю.
Он поднимает
Внезапно в спину дует холодом. Не успевает он обернуться, как его швыряет вперед. Он крепко ударяется лбом о стенную плитку. Оглушенный болью, ощупывая голову, он получает удар по почкам, другой — по ногам, и падает.
Ему, голому, лежащему в воде, остается лишь свернуться калачиком, округлив спину, прижав колени к груди, а сжатые кулаки — к ушам, чтобы избежать худшего. Враг продолжает бить, наставляя синяки на спину, бока, руки и бедра.
От водяных потоков удушье только сильнее. Сточное отверстие втягивает воду пополам с кровью. А тот, другой, нанося удары, что-то кричит — Данте не разбирает слов.
Он едва понял, кто его обидчик. Пациент, которого до прихода в 37-й он видел секунды две подряд, не дольше.
В какой-то момент он чувствует, что теряет сознание. Он думает, что умирает. Звон разрывает барабанные перепонки. Без сомнения, этот удар сильнее прочих. Он оглохнет. А потом шум воды заглушает сигнал тревоги. Возникают люди и крики, которые все разъясняют.
Удары прекратились. Он не решается повернуть голову. У него впечатление, будто все население ОТБ собралось, чтобы покричать в душевой.
Потоп ослабевает. Данте, все еще свернувшийся клубком, решается открыть глаза и видит, что над ним склонились санитары. Он хватается за чью-то руку и с трудом поднимается. У него все болит. Он едва понимает, что произошло. Враг исчез. Кажется, когда на него сыпались удары, он слышал «сраный педераст» и другие грязные слова.
— Что это за бардак, Манжин? Данте — четвертый пациент, на которого напал Церток. И всякий раз мотив — гомосексуальная тематика! Вы мне можете объяснить, что творится в 37-м?
— На вашем месте я бы успокоился и не разговаривал в таком тоне.
— Я говорю с вами таким тоном, потому что ваш пациент уничтожил результаты четырех месяцев терапии в 38-м, и я спрашиваю себя, не следует ли отправить моего пациента обратно.
— Не делай этого, несчастная! — говорит он ей неожиданно слащавым тоном. — Я переведу Цертока в другое отделение. Вам ведь не хочется, чтобы он принялся за старое? Это бы сильно повредило выздоровлению пациента и продвижению по службе его лечащего врача.
Впервые они вот так противостоят друг другу. Им мешает присутствие санитаров. Манжин спокойнее. Она пытается овладеть собой и наблюдает за ним — удобно уселся нога на ногу, слегка раскачивается, насмешливые глаза устремлены на нее: взгляд кота, любующегося добычей.
У него старушечье лицо. Седеющая челка падает на высокий
— Надо было думать, прежде чем выпускать его, или, может быть, даже пересмотреть его лечение. Вы перестали давать ему седативные нейролептики, если я правильно поняла?
— Тсссс, когда у вас будет многолетний опыт и публикации, как у меня, мы еще об этом поговорим. Когда вы поймете тонкости использования лекарств в долгосрочном курсе лечения.
Доктор Ломан терпит этот выпад. На прошлом Конгрессе Американской психиатрической ассоциации Манжин сделал блестящий доклад об устойчивости к медикаментозному лечению и психиатрическому риску, в то время как она сама получила отказ от «Американского журнала психиатрии» опубликовать статью о лечении тревожного возбуждения, основанное на множестве примеров.
— И особенно хотелось бы отметить, что ничего бы не случилось, если бы был обеспечен нормальный надзор, — продолжает Манжин, глядя на Нордина и Жюльена.
Оба санитара поворачиваются к доктору Ломан. До сих пор они лишь считали очки на боксерском ринге. Сейчас они сильно задеты.
— Я признаю, что один промах был допущен, — немного смущенно говорит Жюльен.
— Один промах? — удивляется Манжин, поднимая брови. — Не смешите меня! — Но никому и в голову не приходит, что он засмеется. — Это серьезная ошибка — вы называете ее промахом?
Санитар совсем теряется.
— Ну… По правде говоря, Церток делал все, чтобы отвлечь наше внимание.
— Что вы, собственно, хотите сказать? И не вешайте мне лапшу на уши. Напоминаю вам, что в отсутствие Элиона, я — ответственный за Службу.
— Конечно…
— Не оправдывайтесь, Жюльен. Не стоит примешивать сюда санитаров. Считается, что пациенты 37-го не ведут себя как звери.
— Послушайте, доктор Ломан, речь не о работе санитаров, но если вы не выдерживаете подобных происшествий, я вам советую поскорее открыть кабинет для изучения душевного состояния клиентуры вашего мужа. Я уверен, они только этого и ждут.
Сюзанна теряет дар речи. Глубоко вздыхает, чтобы подавить дрожь ярости. Надо заканчивать разговор.
— Ну, если вы хотите обсудить эту тему, думаю, нам следует поставить точку, — глухо говорит она.
В коридоре Жюльен благодарит ее за вмешательство. Она его выручила. Но внутри она кипит. Не надо было спорить с Манжином о лечении. Только не с ним. Может, его есть в чем упрекнуть, только не в этом. Откуда эта колкость насчет клиентуры мужа.
Она беспокоится о своем пациенте. Раны поверхностные, но психические осложнения намного тяжелее. Потребуется несколько недель, чтобы вывести его из немоты. Она представляет себе Данте — замкнулся, исключил всякие контакты с другими, даже визуальные, в каждом пациенте видит потенциального агрессора.