Короли Вероны
Шрифт:
Джаноцца погладила его по плечу.
– Понимаю. Правда-правда. Это я во всем виновата.
У Антонио перехватило дыхание.
– Я никогда ничего такого не испытывал. Никогда ни к одной женщине не чувствовал того, что чувствую к тебе. В тот вечер – в тот единственный счастливый вечер я был таким… таким хорошим. Никогда в жизни, ни до, ни после, я не был таким хорошим. Я был таким, каким всегда мечтал быть. – Антонио запрокинул голову, и дождь залил ему лицо.
– Разве ты будешь хорошим, если убьешь Марьотто? Марьотто, моего
– Еще бы тебе его не полюбить! – с горечью произнес Антонио. – Марьотто красавчик, у него имя, друзья, добряк-отец. Он – единственный сын; ему не придется довольствоваться объедками с братнина стола да обносками с братнина плеча. Вот ты и вышла за Марьотто! Потому что у него все. А теперь он еще и дружить хочет. Со мной! Нет уж, моей дружбы ему не видать как своих ушей! У него есть все, одного не будет – моей преданности!
Джаноцца отступила на шаг – лишь для того, чтобы вскрикнуть от боли.
– Ой! Моя нога!
Антонио тотчас размяк и бережно усадил девушку на землю. Когда он встал на колени рядом с ней, она спросила:
– Антонио, чего в твоем поведении больше – любви или уязвленной гордости?
Он дышал тяжело, с надрывом.
– Ты не понимаешь.
Дыхание Джаноццы, напротив, было легким, неслышным на фоне шумов, вырывающихся из груди Антонио. Молодые люди почти касались друг друга. Поцелуй оказался самым мягким и нежным из когда-либо полученных Джаноццей. То был почти благоговейный поцелуй, как будто Антонио боялся оскорбить девушку.
– Я хочу тебя, – прошептал он ей на ухо. – Я люблю тебя, Джулия.
Джаноцца отпрянула.
– Джулия? – Ее так никто не называл.
– Ты моя Джулия. Мой идеал. – Он снова потянулся к ее губам. Второй поцелуй был более страстным, и Джаноцца неожиданно для себя на него ответила. Ах, какое блаженство! Какое счастье! Она была…
Франческой. Да, они с Антонио – Франческа и Паоло, прелюбодеи. Любовники, обреченные на вечные муки. Она вырвалась и с ужасом воззрилась на Антонио.
– Нет! Это не… Нет, Антонио. Послушай меня. Мы… мы должны стать друзьями. Друзьями, и только.
– И только? Вот как ты заговорила! – Антонио нахмурился, в голосе послышался металл. – Значит, для тебя это игра! А я не шучу: кроме тебя, мне ничего в жизни не надо! Ты для меня все!
Джаноцца отодвинулась. Антонио целую секунду смотрел ей в глаза. Затем закричал:
– Проклятье! Почему все всегда только ему?.. Ладно, пусть и это забирает!
Выхватив серебряный кинжал, Антонио подался к Джаноцце. Слезы текли по его щекам.
Что он собирался сделать, Джаноцца так и не узнала, сколько ни думала об их встрече после. Она не сомневалась: Антонио никогда не причинит ей зла – или уверила себя в
Что бы ни задумал Антонио, Джаноццу от его действий спас топот копыт. Антония наткнулась на разъезд во главе с Бенвенито.
Джаноцца воззрилась на Антонио, который не сводил с нее глаз. Затем он отвернулся.
– Джаноцца! – позвала Антония. – Ты цела?
Антонио не ушел, пока не убедился, что Джаноцца в безопасности; потом взгромоздился на коня и поскакал прочь. Джаноцца смотрела ему вслед. Незадолго до того, как Антонио скрылся из виду, пальцы его разжались, и из огромной пятерни, облаченной в перчатку, выпал серебряный кинжал и вонзился в размокшую землю.
Антония уже хлопотала вокруг Джаноццы.
– Скажи, что случилось?
– Я все окончательно испортила! Испортила! Я просила его не убивать… мне казалось, что он слушает, что он любит меня достаточно сильно, чтобы слушать…
Антония только вздохнула.
– А на что ты рассчитывала? Ты думала, стоит сыграть свою роль как надо, и все образуется? Это тебе не пьеса и не стихотворение.
Джаноцца заплакала. Ее уговорили усесться в седло. До самого замка Монтекки она повторяла, словно в бреду:
– Все должно было произойти не так.
Сидящие в пещере услышали стук копыт. В первый момент Патино осклабился:
– Извините, сир Алагьери, боюсь, граф не даст вам выйти отсюда живым. Ну, разве что как следует попросите…
Однако вскоре стало ясно, что скачет не одна лошадь. Лошадей было как минимум четыре.
– Разве граф собирался приехать с друзьями? – съязвил Пьетро.
– Может, он взял с собой несколько падуанских солдат, – неуверенно предположил Патино.
– Видимо, для того, чтобы они его прикончили, как только узнают, что нападение на Виченцу было затеяно ради похищения одного ребенка.
Момент наконец настал. Пьетро поднялся. Патино тотчас вскочил на ноги и за шиворот поднял Ческо.
– Только попробуй!
– Знаешь, что мне пришло в голову? Что граф попал в плен и в обмен на свою жизнь выдал тебя. – Пьетро протянул руку. – Сдавайся, и я не дам людям Кангранде тебя повесить. – В то же время Пьетро незаметно двигал левую ногу к полуобугленной ветке. Меркурио следил за ним широко раскрытыми глазами; бока его ходили тяжело, однако дышал он почти неслышно.
Патино обвел пещеру диким взором, но, обнаружив, что топот копыт удаляется, усмехнулся. Пьетро снова увидел жалкую пародию на улыбку Кангранде.
– Значит, не дашь им вздернуть меня? Какое благородство. Но знаешь, кажется, пришло время с тобой разделаться. Не будем ждать графа.
И Патино взмахнул ножом.
«Сейчас или никогда».
Пьетро нагнулся, словно защищаясь от удара. Следующий шаг ему предстояло сделать босыми ногами – о, Патино это дорого обойдется. Если, конечно, Пьетро выживет.