Короли в изгнании
Шрифт:
– Не возражайте! – осадила она Скиршакса. – Со мной пойдет только дама Э.
Лика сделала короткое движение кистью левой руки – выражение было жестким, даже грубым, но как иначе было добиться результата? – и ее мечи тоже остались сидеть, когда они с Викой направились прочь из зала.
Они вышли на улицу и пошли навстречу аникушинскому Пушкину. Улица оказалась все-таки Михайловской.
«Значит, переименовали», – усмехнулась Лика, сворачивая налево. Вика шла рядом, настороженная, готовая ко всему, но внешне безмятежная. Надо было быть Ликой, чтобы знать, чувствовать, до какой степени напряжена и взволнована дама Виктория.
На Итальянской в глаза Лике бросилась реклама магазина, торгующего DVD и MP дисками. Стрелка приглашала заглянуть
– Зайдем? – неуверенно спросила она Вику.
– Зайдем, – согласилась та. Судя по всему, ей не хотелось проявлять инициативу. Она поверила Лике, вот в чем было дело. Ну а если поверила, то, естественно, опасалась своей инициативой «сбить стрелку компаса», ведь кто его знает, что ведет Лику и куда?
Дворик оказался чистенький, вылизанный, вполне себе цивильный дворик. А вот магазин, состоявший из трех практически изолированных друг от друга отсеков («Какие-то выгородки, как при военном коммунизме»), был так себе.
Лика пробежалась взглядом по бедноватым полкам с фильмами и прошла в «зал» музыкальных дисков. Тут тоже не было ничего интересного, и она решила уже уходить, когда взгляд ее упал на один из дисков, стоявших на нижней полке.
«Хава Альберштейн», [86] – прочла она, и сердце дрогнуло. – «Хава…»
«Каждый час поцелуй»… О господи!» – Она вспомнила и песню о лучшем лекарстве от всех недугов, и то, когда она вспоминала о Хаве Альберштейн в последний раз.
86
Хава Альберштейн – израильская певица.
«Лемеле, – прочла Лика на диске. – Песни на идиш».
«И это тоже случайность?» – спросила она себя.
– Я беру это. – Она бросила на маленький прилавок несколько скомканных кредиток. Там было много больше, чем надо, но в ней снова поднялось нетерпение, и, не дожидаясь сдачи, она выскочила на улицу.
– Туда, – сказала она Вике, кивая на канал.
Вероятно, Маска среагировала на какой-то нервный импульс, порожденный смятенной душой Лики, но, выходя на набережную канала Грибоедова, она почувствовала неожиданный для нее самой моментальный взлет. Шум улицы превратился в далекий ровный гул, в котором чуткое ухо искало и не находило опасных звуков. Мир вокруг Лики стремительно замедлился, и она увидела сразу множество вещей, которые могли быть интересны кому-нибудь другому, но не ей. Не сейчас. Ее не затронуло затейливое изящество церкви и не заинтересовал пистолет в наплечной кобуре, скрытой под пиджаком встречного мужчины, и острый запах пакетика с дурью, засунутого в трусы рыжеватой блондинки, идущей в трех шагах впереди, тоже оставил ее равнодушной.
Огромным усилием воли Лика сбросила наваждение.
«Не то!» – сказала она себе и Маске, и Маска согласилась, отпуская удила.
Мир дрогнул и вернулся к самому себе, вернув себе заодно с ритмом звук и цвет обычной интенсивности.
«Ну почти обычной», – согласилась Лика с ею же самой высказанным возражением. Ее, Ликино, восприятие мира вполне человеческим перестало быть десять лет назад. И таким, как было когда-то, никогда уже не будет. Никогда.
Она усмехнулась в душе простой констатации факта, который когда-то сводил ее с ума, но вот теперь был просто данностью. Данностью, для осознания которой уже требовалось особое усилие. Или из ряда вон выходящий случай, или еще что-нибудь в этом же роде. Но и после того никаких особых эмоций этот факт у нее не вызвал.
Мысль была мимолетной, необязательной, и Лика уже было отпустила ее в полет, но в следующее мгновение, когда, перейдя узкую проезжую часть, они подошли к мосту через канал, в ушах Лики зазвучала вдруг странная музыка. Эта музыка… Ну что сказать? Как будто тысячи крошечных серебряных колокольчиков тренькнули слаженно и запели, повели мелодию
«Здравствуй, сестра», – сказал Вер, подходя и останавливаясь перед ней.
«Здравствуй, брат», – ответила она.
«Ты вырвалась, разве это не чудо?»
«Чудо. Скажи… ты знаешь, что случилось с графиней?»
«Знаю. Она погибла… за четыре часа до меня».
«Как?»
«Зачем тебе?»
«Я ведь тоже графиня Ай Гель Нор».
«Уже нет, ваше величество, теперь вы королева. Или даже?..»
«Нет, князь, я только королева и останусь королевой гегх. Мне этого вполне достаточно. У императорского трона есть другой хозяин».
«Значит, вы уже все обдумали, ваше величество? Что ж, решение принимаете вы, хотя мне было бы приятно увидеть на этом троне гегхскую королеву».
«Я так решила».
«А я с тобой и не спорю, сестра, решаешь ты, хотя не все в руках человеческих».
«Так ты или вы? Вы все время меняете обращение, князь».
«Решать вам или тебе…»
«Тебе!»
«Да будет так. Ты уже решила судьбу второго?»
«Его трон пустует уже две тысячи лет».
«Надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, сестра, этот трон…»
«Я знаю. Как она погибла, Вер?»
«Она… у аханков были тяжелые сабли… Она умерла у меня на руках. Так сложилось… Когда мы пробились к ней, там уже почти не оставалось живых. И рейтары, и сабельщики, и их кони лежали вперемешку… Но я ее нашел».
«Вы встретились?»
«Я же сказал, что нашел графиню».
«Я имела в виду другое».
«А другое тебе знать не положено, сестра. Твое время еще не пришло».
«Зачем тогда ты пришел?»
«Просто повидаться».
«Повидаться?»
«Да. Удачный случай, не более. Но раз уже я здесь… Иди, куда идешь! У тебя вещее сердце, ему ты можешь верить».