Короли блефа

Сухов Евгений Евгеньевич

– Вот, милейшая Евдокия Мансуровна, разрешите представить вам моего друга и товарища по несчастию, с которым власти обошлись так же несправедливо и немилосердно, как и со мной. Эдмонд Себастьян Карлос Мария де Массари, племянник члена палаты депутатов солнечной Италии господина Джузеппе де Массари. Прошу любить, – после этого слова Огонь-Догановский сделал небольшую, но значимую паузу, – и, стало быть, жаловать.

– А это мой друг, – повернулся он к вдовице, – милейшая и неподражаемая Евдокия Мансуровна Крашенинникова, которую не жаловать и не

любить просто-напросто невозможно. По крайней мере, у меня это решительнейшим образом не получается, – протянул он с загадочными интонациями.

– Ну уж, вы скажете тоже, – зарделась пухлыми щечками Евдокия Мансуровна. Еще пуще она зарделась, когда Массари мягко взял ее пухлую ладошку и, склонившись в поклоне, нежно поцеловал. Ее коротенькие пальчики пахли ванилью.

– Мой друг прав, – выпрямившись, посмотрел прямо в глаза вдовушке Эдмонд Себастьян Карлос Мария. – Вы совершенно неотразимы, сударыня. И это надо признать как данность.

– А пошто у вас столько имен? – просто спросила Крашенинникова.

– Это такая итальянская традиция, – пояснил Массари. – В моем имени имена отца, матери, деда…

– Это так красиво звучит, – заметила вдовица. – Как в романах.

– Благодарю вас, – шаркнул ножкой Эдмонд Себастьян Карлос Мария.

– Чем вы занимаетесь здесь, у нас?

– Скучаю, – честно ответил Массари и несколько печально посмотрел на Крашенинникову. – Особенно не хватает женской теплоты и привязанности…

Купчиха быстро взглянула на Эдмонда Себастьяна:

– Вы, такой красавец мужчина, и скучаете? Да ни в жисть не поверю. Наверное, барышень подле вас не счесть.

Она была очень простой, эта Евдокия Мансуровна Крашенинникова (и это ему нравилось). Если бы не двухмиллионное состояние, с ней Эдмонд Массари заскучал бы, верно, еще больше. Но вот ее денежки… Они, а точнее, их количество, были совсем не скучными…

– А вот представьте себе, – сказал Массари. – Друзей-мужчин, – он посмотрел на Огонь-Догановского, – у меня много, а вот друзей-женщин у меня нет ни одной. А так хотелось о ком-нибудь заботиться, лелеять, обожать… Выплеснуть на кого-нибудь свой огромный запас нерастраченной нежности и ласки…

– Надо полагать, вам недолго будет не на кого выплеснуть ваш запас, – хитро щурясь, произнесла Крашенинникова. – Просто вы не искали никого для этого, ведь так?

– Возможно, вы и правы, – печально промолвил Массари. – Знаете, как-то неловко специально искать.

– Ну-у, – протянула вдовица, – так рассуждая, вы никогда не найдете себе… – Она задумалась, подбирая нужное слово, наконец, отыскала, – пассии.

– Да? – Массари убито уронил голову на грудь. – А вы?

– Что – я? – уперлась в него взглядом Евдокия Мансуровна.

– Вы не могли бы быть моей… моим другом? – поднял голову Массари и с надеждой и мольбой посмотрел на вдовушку.

Их взгляды встретились.

Надо сказать, что Евдокия Мансуровна, несмотря на свои миллионы, была женщиной отзывчивой и сердобольной. Она помогала своей многочисленной родне.

Не оставляла вниманием и вспоможением двух племянниц покойного Родиона Степановича. Ее иждивением был сооружен придел Рождественской церкви во имя святых апостолов Петра и Павла, и церковь стала собором. На ее средства была отреставрирована рака с мощами великомученика Кирилла Белозерского в церкви Богоявления, и ее же иждивениями существовал сиротский приют на Рождественской улице. Помимо прочего, она всегда принимала участие в благотворительных лотереях, учиняемых городским головой и гражданским губернатором.

Словом, добрейшей души была женушка покойного купца Родиона Степановича Евдокия Мансуровна Крашенинникова, когда имела на то желание. А желание стать… другом красавца мужчины Эдмонда Массари пришло к ней тотчас, как только Огонь-Догановский представил его ей. У вдовствующей купчихи Евдокии Мансуровны тоже скопился изрядный запас неизрасходованной нежности и ласки, и она была совсем не прочь излить его на какого-нибудь галантного мужчину. То бишь выплеснуть, как выразился Эдмонд Себастьян Карлос Мария де Массари. И поэтому она, чуть помедлив с ответом (больше для порядка), негромко, но с чувством произнесла:

– Что ж, давайте попробуем.

– Как! – встрепенулся Эдмонд Себастьян Карлос Мария. – Это правда? Боже, я не верю собственным ушам! Вы – чудо!

Он схватил обе ручки вдовицы и принялся их целовать.

– Позвольте вас оставить, – галантно произнес Огонь-Догановский, в глазах которого давно прыгали искорки насмешки. – Меня, как вы сами понимаете, ждут мои ученики…

– Да, да, конечно, – проговорил Массари и даже присовокупил жест ладонью: иди, дескать, куда подальше и как можно побыстрее.

Огонь-Догановский уже открыто усмехнулся и пошел к своим ученикам. И Массари с госпожой Крашенинниковой остались одни в комнате.

– Вы знаете, я сразу вас заприметил, – едва не захлебнувшись от нахлынувшего восторга (такому непосредственному проявлению чувств Эдмонд учился возле зеркала около двух последних недель), выпалил Эдмонд Себастьян Карлос Мария. – И сказал себе: вот кто может стать тебе настоящим другом. Вот на кого ты можешь излиться всей полнотой своих чувств. И никогда не пожалеть об этом…

– Вы знаете, я тоже сразу обратила на вас внимание, – ничуть не жеманясь, что всегда нравилось Массари в женщинах, произнесла Крашенинникова. – Ведь в этом нет ничего худого, правда?

– Еще как правда! – радостно воскликнул Эдмонд, незаметно и с удовольствием оглядывая женщину. В ней действительно не было ничего худого. – Решительнейшая правда!

Скоро по Тобольску поползли слухи о том, что самая завидная в городе невеста, вдова Евдокия Мансуровна Крашенинникова, миллионщица, нашла себе жениха. И всякий раз говоривший при этом добавлял: ну, этого, смазливого и гривастого, нижегородского дворянина с итальянской фамилией, одного из тех девятерых, что сослали сюда из Первопрестольной за аферы, надувательства и мошенничества.