Королевство смерти

Отдел новостей радиокомпании «Юниверсал» был расположен на двадцать четвертом этаже небоскреба, стоящего на Мэдисон-авеню. Он занимал весь этаж здания. В три часа ночи в нем, как правило, было относительно немноголюдно. «Юниверсал» круглосуточно «каждый час по часам» давал пятиминутную сводку новостей и трижды в день — в восемь, двенадцать и восемнадцать — полномасштабный выпуск. В перерывах между пятиминутными новостями с полуночи до семи утра в дело вступал диск-жокей, пока репортер просматривал телетайпные ленты и готовил тексты для диктора.

В эту жаркую августовскую ночь дежурным репортером был молодой человек примерно шести футов

роста, очень худой, с высокими скулами и орлиным носом. Очки в толстой роговой оправе, которыми он пользовался, читая доставляемые посыльным телетайпные ленты и печатая тексты, придавали ему сходство с умной совой. Обычно репортер сохранял серьезный и задумчивый вид, и поэтому его редкие улыбки поражали своей неподдельной теплотой и открытостью. Как и в другие жаркие ночи, он был единственным обитателем офиса, облаченным в пиджак. На него пошла одна из быстросохнущих дакроновых тканей, украшенная рисунком в тонкую полоску. Любой, кто разбирался в мужской моде, без труда распознал бы в нем изделие от «Братьев Брукс». Массивные очки репортера постоянно давали работу рукам. Он без необходимости постоянно протирал их белым льняным платком. Затем засовывал в нагрудный карман и снова вынимал их, крутя в длинных худых пальцах. Когда, водрузив очки на переносицу, он снова снимал их, то плотно жмурил глаза, а затем широко открывал, словно у него болели глазные мышцы.

В это утро репортер ломал себе голову над тем, как в третий раз переписать информацию, которая успела появиться во всех утренних таблоидах, — а те уже были выброшены на улицы в половине восьмого вечера. История сама по себе не представляла ничего особенного, но таблоиды, по крайней мере, имели возможность придать ей пикантность. Пикантность, недоступная для радио, заключалась в фотографиях обаятельной мисс Эприл Шанд, голливудской звезды, позировавшей на верхней палубе «Принцессы Генриетты», которая днем пришвартовалась к причалу. Мисс Шанд охотно демонстрировала перед фотографами свои соблазнительные длинные ноги и дарила всем желающим улыбки — «как я рада вернуться в добрую старую Америку».

Текст, сопровождавший эти волнующие снимки, не воспринимался слишком серьезно ни журналистами, ни читателями, ни, уж конечно, вдумчивым молодым репортером «Юниверсала», который продолжал ломать голову над проблемой — как в одном из утренних выпусков придать хоть минимальное своеобразие этой информации. Нечто подобное постоянно случалось с кинозвездами, чьи снимки красовались в мюзик-холле Радио-Сити. Но история с мисс Шанд оказалась куда серьезнее — если она в самом деле имела место. Выяснилось, что в ее багаже было драгоценностей на сорок шесть тысяч долларов. Кинозвезда их совершенно законным образом задекларировала на таможне. После прибытия «Принцессы Генриетты» таможенники проверили наличие драгоценностей и сложили их обратно в чемодан. И сама мисс Шанд, и ее пресс-атташе, именующийся «представитель студии», — некий Тони Грингласс — засвидетельствовали данный факт. Из таможни три носильщика доставили багаж кинозвезды из двенадцати мест прямо к поджидавшему ее «кадиллаку». Тем не менее когда мисс Шанд расположилась в своем номере в «Уолдорфе» и стала разбирать вещи, то обнаружила, что ее драгоценности исчезли. Пропали они в отрезок времени, исчислявшийся с минуты, когда таможенник закрыл чемодан Эприл Шанд, и до ее появления в отеле.

Все драгоценности оказались предусмотрительно застрахованы на солидную сумму. Но связанная с ними «ценность чувств», как Эприл Шанд сообщила репортерам, не может быть исчислена в долларах. Репортеры, чьи сердца отнюдь не обливались кровью из-за бед мисс Шанд, попытались выяснить у нее имя голливудской кинозвезды или иностранного принца (а возможно, и монарха), с которым была связана «ценность чувств» пропавших драгоценностей.

Но мисс Шанд, как сообщили таблоиды, отказалась отвечать на их вопросы.

Сказала она лишь следующее: «Почему бы вам не убраться отсюда и не оставить меня в покое?»

Но, приведя откровенное высказывание звезды, газеты не

сообщили тот факт, что и полиция, и страховая компания восприняли кражу весьма серьезно и студия мисс Шанд с помощью постоянно улыбающегося мистера Грингласса наняла частного детектива, чтобы тот оказал содействие в розыске пропавших безделушек.

В половине третьего утра, когда молодой репортер «Юниверсал», протирая очки, прикидывал, как бы подать эту банальную историю повеселее и под свежим углом зрения, появился посыльный с телетайпными лентами в руках.

— Мейсон, можешь не переписывать к четырем часам эту историю с кражей, — сказал он, вываливая на стол ворох лент. — На станции подземки «Таймс-сквер» состоялась большая перестрелка гангстеров. — И посыльный одарил его ослепительной улыбкой. — Благословляю тебя, сын мой.

Очки вынырнули из нагрудного кармана, и репортер стал просматривать ленты. Стоило ему прочесть первые строчки, как он оцепенел. Репортер вернулся к началу и углубился в текст. Читал он медленно. Щека подергивалась нервным тиком.

Из первых утренних выпусков газет исчезло даже упоминание о форме и длине ног мисс Шанд. Место пикантных снимков в таблоидах заняли куда более зловещие изображения: фотографии полицейских, рассматривавших четыре окровавленных и изрешеченных пулями трупа. У них был изумленный вид людей, которым вдруг отказали в праве проводить пикник на лужайке. Заголовки гласили: «ПЯТЕРО ПОГИБШИХ В ПОДЗЕМНОЙ ПЕРЕСТРЕЛКЕ!»

Мало кому известно, что по ночам и в ранние утренние часы на пустынных станциях нью-йоркской подземки широко практикуются жульнические азартные игры. Как и в любом другом городском криминальном бизнесе, игрой в кости занимается мелкая рыбешка, которая на самом деле представляет Синдикат. В общем и целом американская публика не верит в существование Синдиката. Американцы считают, что его выдумали репортеры, чтобы объяснять необъяснимое, а также бойкие писатели, чтобы повышать цены на свои книги.

Но, учитывая вскрывшиеся факты, не так уж важно, верят или нет читатели в Синдикат.

Итак, в два часа ночи некий Джек Пиларсик затеял игру в кости на самых задах платформы нижнего уровня станции подземки «Таймс-сквер». К этому времени у него на крючке уже оказались три простака. Одним из них был Дойл Гантри, актер на выходах в бродвейских мюзиклах. Другим — Билл Хоукинс, продавец из круглосуточной закусочной на Бродвее. К пяти часам ему надо было заступать на смену. Третьим являлся некий Джозеф Игрок Фланнери, имевший, как говорят, связи с преступным миром. Игрок Фланнери в полной мере оправдывал свою кличку, ибо он все еще числился трубачом в профсоюзе музыкантов мистера Джеймса Ц. Петрилло. Этим и завершалось его сходство с настоящим мистером Игроком.

Теперь можно только догадываться, что же произошло на самом деле, пока господа Пиларсик, Гантри, Хоукинс и Фланнери возбужденно кидали кубики из слоновой кости, ибо живых свидетелей не осталось. Завершив свою смену, полицейский, некий Джерри Трасковер, по совершенно непонятной причине появился на месте действия и открыл огонь по игрокам из своего «полис-спешиал». Стрелял он беспрерывно, и ему пришлось остановиться и перезарядить пистолет.

Выстрелы привлекли внимание полицейского в штатском, который стоял на другой платформе, отделенной путями от места бойни. Он попытался криком остановить Трасковера, который уже бежал к лестнице на выход. Трасковер бросил дикий взгляд на своего коллегу в штатском и кинулся по лестнице. Преследователь, пустив в ход свисток и стреляя в воздух, чтобы привлечь внимание дежурных полицейских, каким-то чудом точно попал на параллельный лестничный марш, так что и он, и Трасковер появились на следующем уровне одновременно. Здесь полицейский в штатском оказался в сложном положении, ибо вокруг было много людей. Он не рискнул пустить в ход свой револьвер, но продолжал кричать и преследовать убегающего Трасковера. Тот, не выпуская оружия и, как описали свидетели этой сцены, «с жутким выражением лица», воспользовался тем, что пассажиры подземки широко расступились перед ним.