Королевский убийца
Шрифт:
— Почему ты мне это рассказываешь?
— Потому что я не верю в то, что Верити умер. Раньше, как мне говорили, король Шрюд был силен в Скилле. Теперь это уже не так. Его болезнь истощила Скилл, так же как многое другое. Но мы можем убедить его попытаться связаться с Верити. Если ему удастся. Я могу дать ему мою силу, чтобы поддержать его. И тогда он, возможно, дотянется до Верити.
— Это убьет его, — без выражения произнес шут. — Я слышал о том, сколько сил Скилл забирает у человека. У моего короля нечего отдать ему.
— Не
— Даже шуту видна твоя ошибка, — шут подергал рукава своей красивой новой рубашки. — Если ты свяжешься с Верити, откуда мы узнаем, что это правда, а не представление?
Я раскрыл рот, чтобы сердито возразить, но шут предостерегающе поднял руку.
— Конечно, мой дорогой Фитц, мы все поверим тебе, потому что ты наш друг и действуешь в наших интересах. Но другие могут усомниться в твоих словах.
Его сарказм уколол меня, но мне удалось промолчать.
— А если ты не свяжешься с Верити, что мы получим? Изможденный король, которого в самом ближайшем будущем объявят недееспособным, скорбящая королева, которая должна, вдобавок ко всем своим горестям, сомневаться, не оплакивает ли она человека, который еще жив. Нет. Мы ничего не выигрываем, даже если у тебя получится, потому что нашей веры в тебя будет недостаточно, чтобы остановить колеса, которые уже завертелись. И мы очень много потеряем, если ты потерпишь поражение. Слишком много.
Они смотрели на меня. Даже в темных глазах Баррича был вопрос, как будто он вдруг усомнился в целесообразности того, что сам уговаривал меня сделать. Кетриккен стояла очень тихо, как будто боялась, что слабый луч надежды, который я зажег для нее, вдруг погаснет. Я жалел о том, что не подождал и не поговорил сперва с Чейдом. Но я подозревал, что у меня не будет другого случая собрать в этой комнате всех этих людей в отсутствие Волзеда и Регала. Это следовало сделать сейчас или не делать никогда. Я смотрел на единственного человека, который не наблюдал за мной. Король Шрюд лениво следил за бушующими языками пламени в камине.
— Он все еще король, — сказал я тихо. — Давайте спросим его, и пусть он решит.
— Нечестно! Он не в себе! — Шут встал между нами. Он поднялся на цыпочки, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — От этих трав, которыми его опаивают, он послушен, как рабочая лошадь. Попроси его перерезать себе горло, и он с радостью возьмет у тебя нож.
— Нет, — раздался дрожащий голос. — Нет, мой шут, я еще не так далеко зашел.
Мы ждали, затаив дыхание, но король Шрюд больше не сказал ничего. Наконец я тихо пересек комнату и сел рядом с ним.
— Король Шрюд? — умоляюще сказал я.
Его взгляд встретился с моим, метнулся в сторону и неохотно вернулся. Наконец он посмотрел на меня.
— Вы слышали все, о чем мы говорили? Мой король, вы верите, что ваш сын мертв?
Он разжал губы
— Регал сказал мне, что Верити мертв. Он получил… известие.
— Откуда? — спросил я осторожно. Король медленно покачал головой.
— Посланец… я думаю…
Я повернулся к остальным.
— Известие должен был принести гонец. С гор. Потому что Верити должен быть уже там сейчас. Он почти добрался туда, когда им пришлось отослать Баррича. Я не верю, что гонец мог проделать весь путь с гор и не задержаться, чтобы передать это сообщение лично Кетриккен.
— Сообщение могли передавать от человека к человеку, — неохотно сказал Баррич. — Для одного человека и одной лошади — это слишком изнурительное путешествие. Гонцу пришлось бы менять лошадей или передавать свою новость другому человеку на другой лошади. Последнее более вероятно.
— Возможно. Но сколько времени нужно, чтобы такая весть дошла до нас с гор? Я знаю, что Верити был жив, когда отсюда уезжал лорд из Бернса, потому что в тот день король Шрюд использовал меня, чтобы говорить с ним. В ту ночь, когда мы с королем потеряли сознание у этого камина. Вот что произошло тогда, шут, — я помолчал. — Мне кажется, что я чувствовал Верити в своем сознании во время битвы в Нитбее.
Я увидел, что Баррич мысленно считает дни. Потом он неохотно пожал плечами.
— Это возможно. Если Верити был убит в тот день и весть послали немедленно, с хорошими лошадьми… Это могло быть сделано. С трудом.
— Не верю в это. — Я повернулся к остальным, пытаясь влить в них свою надежду. — Я не верю в то, что Верити мертв. — Я снова посмотрел на короля. — А вы? Вы верите, что ваш сын мог умереть, а вы бы ничего не почувствовали?
— Чивэл… ушел так. Как слабеющий шепот. «Отец, — сказал он. — Отец».
В комнате воцарилось молчание. Я сидел на корточках и ждал решения моего короля. Медленно его рука поднялась, как будто жила собственной жизнью. Она пересекла небольшое пространство, разделявшее нас, и опустилась на мое плечо. На мгновение; это все. Только тяжесть королевской руки на моем плече. Король Шрюд слегка пошевелился в своем кресле и вдохнул через нос.
Я закрыл глаза, и мы снова ринулись в черную реку. Снова я увидел отчаявшегося молодого человека, заключенного в умирающем теле короля Шрюда. Нас обоих подхватило всесокрушающее течение мира.
— Здесь никого нет. Никого, кроме нас, — в голосе Шрюда была тоска. Я не мог найти себя. Здесь у меня не было ни тела, ни языка. Он держал меня в этом реве и грохоте. Я вообще едва мог думать, не говоря уж о том, чтобы вспомнить те немногие уроки Скилла, которые получил у Галена. Это было все равно что читать выученную речь, пока тебя душат. Я сдался. Я совсем сдался. Откуда-то, как перышко, несомое ветерком, или пылинка, танцующая в солнечном луче, пришел голос Верити, говоривший: «Быть открытым — это просто не быть закрытым».